суббота, 31 октября 2026 г.

Глава 8. Сватовство майора

«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.

 

June 1941. Senior Major of State Security Igor Evergreen announces that he wants to marry Galina. Galina reveals the secret that she already has a husband. It's a student, Fyodor. Galina's father is angry, but Igor assures him that Galina's youthful infatuation won't stop her from becoming his wife.

 

Вечером в воскресенье 15 июня, когда Фёдор Романов и профессор Грудинин в тряском вагоне поезда номер пятьсот восемь подъезжали к Саратову, чистили вареный картофель, купленный у вокзальной бабуси-спекулянтки в Тамбове, дожидаясь чая от проводницы, равнодушной и медлительной, как карп в аквариуме рыбного отдела продмага, в жизни Галины Товстоногой случилось судьбоносное событие — сватовство майора госбезопасности.

—  Галю, — подозвал дочь Степан Панасович, приобнял за плечи, — ты на меня не дуйся, доню, время теперь такое, что надо всем вот так в кулак собраться, о глупостях не думать. Надо о серьёзном думать. Ты уж вот какая выросла, меня чуть не на целую папаху переросла.

—  Опять ты за старое, тату, — капризно перебила отца Галина. — Я же тебе объяснила, что приехали мы раньше из похода, потому что съели что-то несвежее, парней затошнило, у Верки голова разболелась. И с тех пор я Федю не видела, и Шурку не видела…

—  Забудь, доню, я виноват, — насупился полковник Товстоногий. — Не надо было мне тебя в это дело впутывать. Теперь я уж точно знаю, что не ошибся Игорь, и этот профессор хитрый враг, предусмотрительная сволочь! И ты должна это знать. Вера упрямится, молчит. Как бы беды не случилось. Помогли бы вы ей с Тракториной, если слышали чего. Но я не о том. Сейчас Игорь Джоржевич придет к нам. Ты не дичись, меня прости, что наорал давеча, и к столу приоденься, поулыбайся чуток, спой чего-нибудь. Игорь это любит. Он очень страдает, работает сутками. Пусть в нашем доме легко вздохнет. Он вообще-то человек добрый. Тебя вылечили, говорят люди, только теми заграничными пилюльками, что он добыл, и в Крыму тебе их Тракторина скормила. Рина, подавай самовар на стол, чтобы солиднее! Сейчас Эвергрин явится.

—  Пилюльки для Июльки! — зло процедила Галя и удалилась в свою комнату.

Обеденный стол у Товстоногих в этот вечер не сказать, чтобы ломился от яств, но выглядел, как иллюстрация из книги о вкусной и здоровой пище. Икра, крабы, балык, растегаи с ливером, коньяк, не простой, а «КВ». Для девушек — легкое крымское вино и лимонад «Ситро». В хрустальных вазочках маринованные грибы, тончайшие ломтики твердокопчёной колбасы, особенной, наполовину состоящей из конины. И всякие овощи, свежие и консервированные, в которых Тракторина знала толк. В духовке в гусятнице томилась утка с мочеными яблоками и хреном. Как же без горячего!

Эвергрин прибыл точно к восьми вечера. Он вручил Гале пышный букет алых роз, Товстоногому — бутылку какой-то особой водки, на этикетке которой была надпись «Казённое вино» и зачириканное химическим карандашом изображение запрещенного двуглавого орла. Тракторине досталась коробочка с иностранными духами.

—  Из царских ещё запасов водочка, — пояснил Эвергрин. — Московский спецхран.

Он поцеловал в щеку Галю и Тракторину, воскликнув:

—  Как я рад всех видеть не по работе, а просто ради праздника и хорошего вечера. А и не дай бог встретиться нам по работе… — И сам засмеялся своей двусмысленной шуточке. — Ах, девчонки, мало мы уделяем вам тепла, внимания, заботы. Служба такая. Враги всё хитрее и коварнее. Но не будем о серьёзном и грустном. Пока не будем.

Эвергрин был высокий мужчина с гордо посаженной головой. Темные, почти без седины, волосы подстрижены коротким ежиком, нос длинный, губы тонкие, брезгливо изогнутые, глаза серые, выбрит до синевы. На подбородке ямочка, от которой дуреют даже женщины со скептическим складом ума. Игорь Джоржевич чисто говорил по-русски, но с едва заметным акцентом, как эстонец или поляк. На нем была новая гимнастёрка с двумя орденами Красного знамени над сердцем и двумя ромбами на синих петлицах.

—  Так тебя можно и поздравить, Игорь? Когда успел? — притворно удивился Товстоногий.

—  Вчера вызывали в столицу. Присвоили. Торопятся там наверху, куют кадры, что-то затевают.

—  Вот, девчата, глядите: перед вами уже и старший майор госбезопасности, то есть комбриг Красной армии. Путаю даже я новые звания, короче, генерал Эвергрин.

—  Значит, ты, Игорь, явился похвастать повышением в чине? — неожиданно язвительно поинтересовалась Галя. Она вышла к гостю в своем самом нарядном голубом платье, но без кукольного банта, простоволосая. Её белые прямые волосы струились за ушами и по спине ниже талии, как молочная река.

—  Что ты, Галю, «тычешь»! — растерялся Товстоногий. — Будь повежливее, уважение проявляй, манеры. Вы же пока не…

—  Мы с Игорем давно на «ты», — развеселилась Галя. — А ты, тату, не знал? Или знал, да скрывал? Да ладно, начнём пировать. Ведь и я тоже повышена в чине. Уже не школьница! И аттестат с отличием. Абитуриентка!

Тракторина вместе со всеми участвовала в застолье. Черную косу она намотала и закрепила частыми булавками на затылке старомодно, на малороссийский манер. Принарядилась в черное узкое платье на бретельках, с глубоким вырезом спереди и сзади, будто бы это ночная комбинация, так плотно обтягивающая её сухощавое тело, что все формы спортсменки были хорошо видимы. Только белый фартук и наколка-кокошник в волосах напоминали о хозяйственной принадлежности стройной, как с обложки иностранного журнала, брюнетки.

—  Рина, — переспросил Товстоногий, — шо це такэ казав Галя? Игорь, когда вы…

—  Спросите у дочери сами, Степан Панасович, что ей приснилось, — отшутилась Тракторина. — Разве я пастушка для Июльки?

Эвергрин тоже немного смутился, но через мгновение уже шутил и помогал Тракторине раскладывать по тарелкам закуски.

—  Первый тост, я предлагаю, за счастье, — сказал Эвергрин. — Ты не возражаешь, Степан? Я искренне верю, что все люди должны быть счастливы. Наступит скоро век пандемии счастья. Если рядом со мной человек несчастен, то и я чувствую потерю, страдаю.

—  Все счастливые семьи похожи одна на другую, — передразнила Эвергрина Галя. — Я выпью тоже, налейте мне вина, а не этой шипучки. Забыли: уже не школьница!

—  Пожалуй, одну рюмку можно, — разрешил Товстоногий.

—  Это хорошее вино, — успокоил Эвергрин, — от него голова не разболится. Я знаю, и Рине оно нравится. А ты, — Игорь сделал ударение на «ты», — Галя, я надеюсь, ничего не имеешь против счастья?

—  Как тебе сказать, Игорь, — протянула Галя свою рюмку к Эвергрину, чтобы с ним чокнуться — Счастье мужчина и женщина понимают по-разному. Для женщины счастье заключается в хорошем муже, семье, доме, детях, достатке… Я верно говорю, тату?

—  Прекрати «тыкать», доню, — перебил Галю отец. — По крайней мере, в моем присутствии. У генерала два ромба! Пойдёте проветриться, погулять, там и «тыкайте» друг другу на здоровье.

—  Мы пили с Игорем это же вино на брудершафт, когда в Крыму праздновали втроём мое семнадцатилетие, — пояснила Галя. — Ты же тогда не смог вовремя приехать к нам в Ялту! Тебя, папочка, в прошлом году услали стращать румынских бояр. Зато Игорь оказался рядом и научил меня пить вино, и не просто так дюзгать, а выпивать брудершафт. Скажи, Тракторина, тебя полковник тоже учил этому? Чему ещё научил тебя, чего я не знаю?

—  Перестань, Июлька! — покраснела Тракторина. — Ты смущаешь гостя. А он намеривался сказать нечто важное. Так Степан Панасович говорил.

—  Хорошая новость! — брякнул Товстоногий и залпом выпил рюмку коньяка. — Брудершафт!

Все выпили, стали стучать вилками о фаянс тарелок, некоторое время молчали.

—  Ты вот розы принес сегодня, Игорь, — нарушила молчание Галя. — Не из парка ли Чаир эти розы? Ты хочешь напомнить мне о розах в парке Чаир?

Эвергрин согласно кивнул.

—  Тату, можно мне ещё рюмочку этого вина выпить? — попросила Галя отца, умильно на него взглянув.

—  Ай, делайте, что хотите, — с досадой махнул рукой Товстоногий. — Давай, Игорь, твоей водки выпьем. Интересно, не выдохлась она со времен царского режима? Предлагаю за всех нас, чтобы не последнюю!

Тоненько зазвенел хрусталь. Вторая рюмка спиртного несколько оживила застолье.

—  Я хотела сказать тебе, Игорь, — серьезно молвила Галя, — что в парке Чаир я была счастлива. Ты догадался, о чем я вспомнила? Во-первых, я ощутила, что болезнь совершенно покинула мои легкие. Мне дышалось легко, вольно, аромат роз пьянил без вина. Хотя и вино тогда тоже было. Рина, заткни моему папочке уши. Ты многому меня научил, Игорь. Я тебе благодарна. Мы с тобой читали книжки, о существовании которых советские школьницы не подозревают. Хорошие книжки, тату, душевные. Я научилась говорить по-английски. Мы с тобой плавали, соревновались в теннис. Я была счастлива рядом со взрослым мужчиной, как равная с равным. И там кончилось мое детство не с грустинкой, а светло и радостно. Спасибо тебе, Игорь! Давай выпьем за тебя, Игорь. Такого доброго и справедливого чекиста ещё поискать!

Они выпили. Рина спросила:

—  Не пора ли и к утке перейти, Степан Панасович?

—  Ты добрый, Игорь, ты поймешь, — продолжала Галя, как будто и не захмелев совсем. — У девушки за год может всякое случиться, и год в восемнадцать лет приносит событий больше, чем десять лет пенсионера. Я узнала, что бывает и другое счастье. И оно мне больше полюбилось, чем счастье, открытое тобой мне в парке Чаир. Я забыла запах тех цветов. Розы, что ты сегодня принес, пахнут иначе.

Эвергрин переменился в лице и торопливо заговорил:

—  Галя, дай мне сначала сказать. Друзья! Степан Панасович, друг мой верный, Рина-красавица, рыцарь в юбке, неподкупный страж этого милого замка, и ты, Галочка, я вот что хотел сказать, снять камень с сердца, так, кажется, по-русски. Галя немного опередила меня, Степан, открыв, что мы с ней уже год близко дружим. Да, мы целовались с ней в парке Чаир, потому что я полюбил твою дочь, Степан. Уже давно Галя дорогá мне. Ты понимаешь, почему воспламенила она моё сердце? Галя выросла похожей на мать. И я смею предполагать, что Стася, твоя мать, Галина, не стала бы возражать, если бы ты стала моей женой, Галя!

—  Предложение руки и сердца! — констатировала Тракторина. — Ну, слава богу!

—  И ты не рассердился, Степан? — Эвергрин посмотрел на Товстоногого. — Ты согласен?

Хозяин дома отвел глаза от американца, и гукнул что-то типа: «Пусть дочь сама… Она меня уже не послухает».

—  То, что ты влюблён в меня, Игорь, я поняла ещё год назад, — хмыкнула Галя. — От души мы тогда нацеловались, в розах-то. И потом ещё на скале Парус… Такое мы там вытворяли, пока Риночка сторожила нашу одежду на берегу! Хулиганили, если честно. Ты не обижаешься, Риночка?

—  И ты отвечала мне, Галя, — добавил Эвергрин. — Что изменилось?

—  Я предполагал, что ты откроешься всем именно сегодня, Игорь, — сказал Товстоногий. — О прошлом мне не докладайте, прошлое быльём поросло, хотя мне, отцу, больно. Прошлое поминать не станем, глаза сбережем. Ничего я не знал. Ты, товарищ Зализняк, не доглядела, ворона этакая! Но позволь узнать, как ты, Игорь, планируешь будущее?

—  Я хочу, как только Гале исполнится восемнадцать, — сказал Эвергрин, — взять её в Москву. Сначала мы поженимся, разумеется. В Москве я уже подготовил для Гали место в Институте иностранных языков. По окончании этого вуза, одного из лучших в столице, Галю устроим на работу в структуру Наркомата иностранных дел. Загранкомандировки, всё такое. Чем плохо? Своих детей мы будем отправлять на лето к их прабабушке в Малиновку. Если ты не против, Степан?

—  Что скажешь, доню? — Повернулся к Гале отец. — Ты стала уже умной, совсем взрослой девушкой. Вот перед тобой открыта дверь к женскому счастью: дом, достаток, я надеюсь, любящий муж. И хлопцев родите, я надеюсь… Соглашайся, Июлька. Выпьем за вас, детки, и уточкой закусим.

—  А если я скажу «нет»? — перебила отца Галя.

—  Я подожду, Галя, — улыбнулся Эвергрин. — Я до сорока лет прожил одиноким, могу ещё потерпеть. Например, пока ты не получишь высшее образование. И я в Москве приложу все силы, чтобы ты ответила мне «да»!

—  Есть одно препятствие, тату, — улыбнулась Галя. — И не только моё упрямство.

—  Для нас с Игорем невозможного мало, доню, — пробурчал Товстоногий. — Только скажи, какое препятствие?

—  Муж.

—  Чей муж? — одновременно вскрикнули Эвергрин и Товстоногий.

—  Мой муж, тату, — ответила Галя. — Я уже замужем и не желаю изменять своему чоловику даже с таким бравым чекистом, как генерал Эвергрин!

—  Да что ты, дочка! — Лицо Товстоногого стало пунцовым. — Рина, что это за шутки в моем доме? Валидолу!

—  Галя, перестань, — попросила Тракторина. — Твой юмор усадит Степана Панасовича в каталку для паралитиков.

—  Мои дорогие родные и друзья, я не шучу! — воскликнула Галя и нервно рассмеялась.

—  Как же ты вышла замуж, Галя? — поинтересовался Эвергрин и в отличие от хозяина дома побледнел, как мелованная бумага. — Когда? Это серьезно?

—  Вполне серьезно, Игорь.

—  Что же вы делаете?

—  Что я с мужем делаю? Не догадываетесь? Мы с мужем …

И Галя закончила фразу столь грубым непечатным глаголом, что все вскочили из-за стола. Так это откровенное признание не шло к девочке в голубом сарафанчике. Стулья с грохотом опрокинулись на пол.

—  Ах ты, поганка! — Степан Панасович закричал и замахнулся, намериваясь дать дочери пощечину. Эвергрин успел перехватить его ладонь, обнял и оттащил Товстогого от стола.

—  Рина, подай отцу браунинг, он хочет меня укокошить! — выкрикнула Галя. — Оставьте все меня в покое! Утку свою доедайте, остывает! Сытые, весёлые, все начальники! Ненавижу!

И она убежала в свою комнату, упала на кровать и разрыдалась. Отец хотел броситься вслед за ней, вломиться и устроить показательную порку. Эвергрин заступил ему дорогу, сказав:

—  Уймись, Степан! Может быть, твоя дочь пошутила. Жестокая шутка, грубая. Я ведь её потряс своим предложением. И ты, Ринчик, не ходи к ней. Пусть поплачет. Это не она плачет, не Галина Товстоногая. Это в ней детство плачет. Не хочет уходить искренность из души повзрослевшего человека. Я её хорошо понимаю, твою дочь, Степан. Я чувствую её всеми струнками моей души.

—  Она не смеет так выражаться в моем доме! — ярился Товстоногий, вырываясь из железных рук Эвергрина. — Пусти, я её выпорю! Всем легче станет. Такие словечки знает! Рина, кто её научил? Даже я никогда не позволял себе материться при детях, при старших.

—  Мало ли чему можно научиться на улицах советских городов, Степан! — примирительно сказал Эвергрин. — И словам, и делам. Мне больнее, чем вам, друзья. Вы стерпите, очухаетесь, а я буду страдать. Галя стала Стасей! Степан, извини меня, но твоя дочь превратилась в свою мать. Ты любил Стасю и потерял её. Я полюбил Галю. И вот Галя, похоже, меня уже разлюбила, ещё не успев даже понять и оценить мои чувства. Судьба сквитала нас с тобой, Степан.

—  Ты разберись, товарищ Зализняк, кто и когда посмел! — Свирепо глянул Товстоногий на Тракторину. — Отпусти меня, Игорь, я совершенно успокоился.

—  Догадаться не так уж трудно, товарищ майор госбезопасности, — вытянувшись в струнку, отрапортовала Тракторина. — Мне он тоже приглянулся. Высокий брюнет, скромный, образованный, политически грамотный. И добре писни спивае… Уверена, не от него нахватала таких словечек наша Июлька.

—  Не может быть! — загрохотал Товстоногий. — Сопляк! Учителишко! Посмел моей донюшки коснуться? Я потребую медицинскую экспертизу! И он — труп. Затопчу!

—  Остынь, Степан, — сказал Эвергрин. — Не унижай ни себя, ни, тем более, дочь этой ерундой. Галя взрослая совсем. Она и в прошлом-то году в Крыму могла сто очков дать вперед любой пляжной очаровашке и выиграла бы пари. Твоя дочь, Степан, красавица! Мы должны с этим свыкнуться. Рядом с красавицей всегда ухажеры и воздыхатели, пажи и кавалеры, короли, валеты, джокеры. Где этот парень? Приведи его завтра ко мне. Мы побеседуем. Может быть, ничего серьёзного пока не случилось. А если и случилось всё, то это не серьёзно. Я даже за Галю рад. Она набирается жизненного опыта, начинает ценить мужчин не только за те подарочки, которые поклонники могут ей предложить.

—  Заткнись, Игорь! — взвыл Товстоногий. — Не доводи до греха, иезуит ты хренов. Лучше я из дома уйду, утоплюсь. Где он живет, Рина? Уж я о нём и думать забыл. В спину органам финку вогнал, негодяй! Хуже Троцкого, хуже Ежова. Я с ним сквитаюсь!

—  Товарищ Зализняк, — сказал Эвергрин, — все-таки придется тебе подать браунинг. Степан Афанасьевич застрелит меня, свою дочь, тебя, как свидетеля, пойдет и пристрелит этого учителя… Сам застрелится. It's so beautiful! [Это так красиво — (анг.)]  Патронов-то хватит, Стёпка?

—  Давай, Игорь, водки выпьем! — обреченно сказал Товстоногий. — Товарищ Зализняк, подай нам стаканы! И с Риной ты тоже на «ты»? Ах, Игорёк, когда успел?

Товстоногий и Эвергрин осушили по граненому стакану водки, и Степан Панасович, отдышавшись, жалобно позвал, платком утирая покрасневшие веки:

—  Галю! Выйди к нам. Я вже ж не сержусь! Галю, и ты не злись на нас, дурней. Мне твои слезинки хуже острого финского ножа, который у меня между лопаток торчит. Приди сюда, глянь. Я умираю, а ты не плачь, доню. Иди, я тебя перед смертью приголублю, как в детстве, когда ты «неуд» из школы принесёшь. Помнишь? Я наору, потом мы вместе с тобой поплачем. А на другой день, глядь, у тебя в дневнике уже и «отл». Ой, беда-беда. Где он живет? Товарищ Зализняк, немедленно за ним усиленный наряд. Из-под земли его и — сюда без разговоров. Будем кончать с этими капризами детства. Я этот разврат в Белгороде вырублю под корень.

—  Слушаюсь, товарищ майор госбезопасности, — брякнула Тракторина и отправилась в кабинет хозяина названивать по телефону в управление.

Эвергрин подошел к двери в комнату Галины, оперся локтем и лбом о косяк, сказал:

—  Галя, ты не отвечай. Я знаю, ты не спишь, всё слышишь, переживаешь, плачешь. А как сегодня нам всем уснуть? Это хорошо, что всё открылось. Камень с сердца — ангел в небе. Может быть, тебе даже немного совестно, что ты обидела отца? На меня ты уж и внимания не обращай. Я мягкий, потому что меня мяли много. Так, кажется, в одной пьесе объясняет герой своё терпение и всепрощение. Я на своей службе такого насмотрелся, что поразить меня уже невозможно. Но ты меня удивила. Не хочешь с нами общаться, не общайся. Мы водку с твоим отцом допьем и уточкой таки закусим. Не надейся, что твое признание отбило у меня аппетит. И юношу твоего, который уже муж, и с которым вы… хм-хм. Не обидим мы твоего «мужа». Если он окажется японским диверсантом, то не взыщи, воздадим ему по полной. Если же он только влюбился в тебя и голову потерял, то это не его вина, это его беда. На самом-то деле я во всем виноват, слышишь, Галина? Моя вина! Я ж тебе книжки с английского переводил о том, как девушки влюбляются в сверстников и во взрослых мужчин. Чёрт меня попутал. Уж лучше бы мы с тобой и не целовались совсем. Мне бы не было теперь так горько. Но и ты поставь себя на моё место: я тоже от тебя голову потерял. Для мужчины ты, Галочка, — смерть! Даже сладкая смерть — это кончина… Ты не только генерала НКВД, но и комиссара госбезопасности с пути собьешь. Даже товарищ Берия, когда увидел твою фотографию у меня на рабочем столе, заинтересовался… Сам Берия мне позавидовал!

—  Где ты взял мою фотографию, Игорь? — откликнулась Галя из тёмной комнаты. — Я тебе её не дарила! Верни мне или порви!

—  Ты забыла, как нас в Ялте фотографировал на пляже один местный частник? У тебя такая тоже в альбоме, я надеюсь. Если ты её не порвала. Я тебе эту свою фотографию верну, ты права. Привезу из Москвы. А пока хотя бы чай попей с нами. Я московских пирожных привез, очень вкусных. На аэроплане же путешествую. Пирожные в дороге не испортятся. Попьем чайку, расстанемся друзьями, будем думать, как дальше жить. Хочешь … хм-хм… с юношей? Выходи за него замуж. В Советском Союзе в этом деле тебя никто не приневолит. Люби, на кого сердце укажет. Только у меня есть предположение, что через год вы поссоритесь. Он не сможет тебе дать ту жизнь, к которой ты привыкла, Галя. Тогда ты вспомнишь обо мне. Ты люба мне даже с ребенком от другого мужчины. Не надо! Я плюю через левое плечо. Но ведь у замужней женщины и дети появляются. И это естественно. И вообще, если уж рассматривать нашу ситуацию философски, нынешний скандал — мелкие искорки бытия. Страна строит социализм, дело вообще небывалое в истории человечества, и вдруг мы начнём страдать и мучить друг друга из-за того, что кто-то с кем-то один-два раза … хм-хм… переспал, если уж высказаться начистоту. Мне это противно знать, но переживу, если тебе романтическое приключение доставило, как ты говоришь, новое счастье. Тебе какой чай заварить, Галя?

—  Пусть Рина мне зеленый чай нальет. Уйдите с отцом в его кабинет. Не хочу, чтобы вы надо мной посмеялись, над зарёванной. Я умоюсь.

—  Ну, ты — Песталоцци, Игорь! — еле слышно похвалил Эвергрина Товстоногий. — Ты какой-то Ян Коменский, Ушинский, Макаренко в одном флаконе. Укротил строптивую!

Мужчины удалились в кабинет, не забыв взять с собой недопитую бутылку водки и стаканы, а также булку и баночку с черной икрой.

—  Твоя дочь будет моей женой, — шепнул Товстоногому Эвергрин. — Я сказал!

на Комментариев нет:

пятница, 30 октября 2026 г.

Глава 7. Эшелон до Ашхабада.

«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.

 

June 1941. Fyodor Romanov and Professor Grudinin in the city of Samarkand join the excavation of Tamerlane's tomb. Fyodor receives letters from Galina. Galina says that Sasha-Tarzan and Vera were interrogated in Belgorod. The secret police are looking for the escaped professor Grudinin and Fyodor.

Июнь в Белгороде, как правило, радует людей жаркими днями, но в Самарканде гораздо теплее. Беглецы, за три дня утомленные духотой в «пятьсот-весёлом» поезде, который задерживался на каждом полустанке или разъезде, пропуская встречные почтово-пассажирские и даже товарные составы, намеривались радостно вдохнуть воздух Средней Азии полной грудью, но закашлялись. Нестерпимый зной, пыль и сладкий тошнотворный запах антрацита и паровозной смазки обрушились на них, как только они спустились на перрон Самаркандского вокзала. Проводница предполагала, что пассажиры отправились покупать фрукты, которыми торговали дехкане на платформе, на песке между путей, и только на конечной станции, в Ашхабаде, решив раздать билеты редким оставшимся пассажирам, обнаружила, что старика-железнодорожника и юноши след простыл. Отстали? Да и бог с ними, в конце-то концов.

Самаркандский вокзал от центра города, от крепости и русских кварталов, от нарядной площади Регистан, переименованной большевиками в площадь Ленина, находится на большом расстоянии. Железная дорога, этот символ русской оккупации средневекового Туркестана, проложена на северной окраине Самарканда. Железнодорожные звуки и виды не нарушают патриархальной азиатской экзотики самого города. Первая «шайтан-арба» пришла сюда в 1888 году из закаспийского Красноводска, и фактически Самарканд — второй в Узбекистане железнодорожный город после Бухары. Коммунисты проложили в пустынях дополнительную магистраль — Турксиб, движение поездов в Самарканде оживилось. Из России сюда везут промышленные товары, иногда и спецпереселенцев, а в Россию отправляют хлопок, полезные ископаемые, дары южного сельского хозяйства.

—  Неколебимый, как скала, — молвил Грудинин, указал Фёдору на памятник Ленину в сквере у вокзала. — Здесь до 1924 года был бюст генерала Михаила Анненкова, построившего эту железную дорогу.

—  Красивые камни, — заметил Фёдор. — Хотя Ленин, по-моему, никогда в Самарканде не бывал.

—  Ленин у нас везде! — поправил студента профессор. — Комсомолец ты хренов! А это Нуратинская скала в постаменте, привезённая вряд ли из самой Нураты, скорее откуда-то из-под Тамерлановых ворот у начала Нуратинского хребта.

—  Может быть, товарищ Галушка, у узбеков и некому памятники воздвигать, кроме средневековых султанов, астронома-любителя Улугбека, да пары поэтов. Интеллигенции нет!

—  А что такое интеллигенция, товарищ Фёдор? — Профессор Грудинин остановился перевести дыхание и уставился на студента. — Антон Чехов жаловался, что не верит в нашу российскую интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, лживую, не верит даже, когда она страдает и жалуется, ибо её притеснители выходят из её же недр. А Ленин? Помнишь, с чем сравнивал Владимир Ильич интеллигенцию после революции? Интеллигентов Ленин называл пособниками буржуазии, лакеями капитала. Я интеллигент, ты интеллигент, Фёдор. Мы — пролетарии умственного труда, мы — скептики, мы — сомневающиеся, осмеливающиеся вопрошать, недоверчивые. Это означает, что нас будут стесняться власти и, наконец, репрессируют. Выбирая стезю интеллигенции, ты, Фёдор, рискуешь. В СССР страшно стать в одну колонну с Эсхилом и Софоклом, Еврипидом и Шекспиром, со старыми большевиками-ленинцами, которых тоже уже того… В нашей колонне Жанна из Арка, Ян Гус, Томас Мор, Свифт, Моцарт, Кант. И эта колонна марширует на каторгу в Сибирь. И уж не дай тебе бог стать в очередь за Сократом и Джордано Бруно.

Грудинин разволновался, отер платком лоб.

—  Вы по такой жаре сможете дойти до Регистана, товарищ Галушка? — обеспокоился Фёдор.

—  Давайте так, товарищ Романов, — строго сказал профессор, — на земле Туркестана, на родине Тамерлана я вновь обретаю свое прошлое и свое имя. Я — профессор Грудинин, Злой Федул, если угодно.

—  Но уж документы железнодорожника не выбрасывайте. Я через месяц вернусь в Белгород и отдам их назад дядьке Ондрию.

Грудинин лишь досадливо рукой махнул, буркнув: «Все мы в руце Аллаха».

—  Может быть, дождемся автобуса? — предложил Фёдор. — Тут должны же от вокзала до центра города народ возить?

—  Трамвай был прежде, — вспомнил профессор. — А теперь, похоже, и трамвай ликвидировали? Будем маршировать. Так надёжнее.

Они прошли мимо полуразрушенной привокзальной православной церковки со снесенным куполом, мимо длинного одноэтажного здания железнодорожной больницы и карантина, которые в Средней Азии с вечными источниками эпидемической опасности, играли главную роль и при царском режиме, и при большевиках. Миновали они и рыночек.

—  Черешня и вишня тут уже отошли, — констатировал Грудинин. — Опоздали мы. Не отведать ли нам, юноша, настоящих помидоров и абрикос.

—  Я не хочу попасть в холерный барак, Федул Фролович, — отрицательно покачал головой Фёдор. — Давайте найдем археологов и с ними посоветуемся, какие тут фрукты самые безопасные.

—  Разумно, юноша, разумно! — похвалил студента профессор. — Осторожность — не трусость! Безрассудство — не храбрость! И все же я бы купил вот этот молодой арбузик.

На рынке вместо арбуза в лавке промтоваров беглецы купили себе по белой рубашке, а Грудинин ещё и местного покроя халат. Он решил совершить погружение в культуру древнего Востока. Наконец-то профессор вышвырнул в мусорный ящик деповские обноски, так верно послужившие ему в Орле и в эшелоне, идущем до Ашхабада.

—  Мне нужно зайти на главпочтамт, профессор, — вдруг вспомнил Фёдор. — Не заблудиться бы. Здесь всё так ново и экзотично. И не забыть.

—  Напомню, — успокоил Грудинин. — Хотя я уже весь в мыслях о старине, о Тамерлане. Раскопки ведут с разрешения самого товарища Сталина. Это важнейшее историко-просветительное и антирелигиозное мероприятие. Я же читал вам лекцию о тайне гробницы Тамерлана. Надеюсь, поглядим на его мощи. Не боитесь покойников, товарищ Романов?

—  Считаю, что лучше с ними не встречаться. Покойник и должен оставаться в покое.

—  О, нет, это смотря какой покойник. Вот, например, Карла Великого каждые сто лет тревожили, перезахоранивали, отнимали у трупа реликвии. Может быть, и мы откопаем меч Тамерлана. А этот артефакт дает неодолимую мощь его обладателю. Товарищ Сталин об этом узнал и сразу же велел рыть и искать. Хотя нарочно в газетах напечатали на прошлой-то неделе, что СССР воевать с Германией не собирается. Сомневаюсь я! На что же тогда Иосифу Виссарионовичу меч занадобился, если он воевать не планирует?

—  Вы хорошо знакомы с руководителями раскопок, Федул Фролович? — отвлек Фёдор профессора от международной политики, темы скользкой.

—  Я ж тебе ещё в поезде рассказывал, Федя, — рассердился Грудинин. — Мысли у тебя где-то далеко витают. Понятно, ты влюблен. Но сперва о деле надо думать, а о девушках потом. Миша Герасимов здесь всем заправляет и профессор Ташмухамед Кары-Ниязов. Вообще-то он математик, но коммунист. И как же без узбека раскапывать узбекские древности?

Пока по длинной магистрали — улице Карла Маркса — беглецы вдоль почти пересохших арыков с гниловатой журчащей водицей дошли до Регистана, профессор Грудинин успел рассказать Фёдору множество былей и небылиц о тех покойниках, чьи кости осмелились потревожить ученые-коммунисты. Так, главный покойник — Тимур — злодей, каких в истории человечества сосчитать по пальцам. В молодости он повредил колено, хромал. Был ранен в схватке, рука не сгибалась, как из металла. Вот и прозвали этого эмира Железным Хромцом, по-персидски Тамер-Ланом. Характер у Тамерлана был мстительный и жестокий. И помогали ему далеко не щепетильные филантропы. Как-то раз, вероятно, будучи не в настроении, Тимур распорядился казнить сто тысяч пленных индусов для острастки населения соседних княжеств.

Товарищу Сталину нравится этот деспот тем, что и у Тимура прозвище, и партийный псевдоним Иосифа Джугашвили происходят от металла. И так же был к врагам беспощаден этот Тимур, как и товарищ Сталин. И так же великодушен и щедр к верным друзьям, как товарищ Сталин. И с рукой у товарища Сталина тоже что-то не заладилось. Поговаривают, что товарищ Сталин — реинкарнация самого Тамерлана. Бойтесь, неприятели! Страшись, человечество!

Уже на подходе к центру Самарканда профессор сообщил Фёдору, что раскопки эти, в значительной степени, вынужденные. Рядом с мавзолеем Гур-Эмир местные власти затеяли строительство многоэтажного здания гостиницы «Интурист». Когда отрыли котлован, обнаружились подземные воды, которые угрожали и все подземелья мавзолея затопить. Приходится защищать археологические ценности и древности. Может быть, если не найдут способа воду унять, то и перезахоранивать Железного Хромца придется.

С двадцатых годов добивался этих раскопок молодой историк-востоковед, знаток персидского и арабского языков Михаил Массон, призывал Кремль начать изучение останков средневековых тиранов. А сейчас отказался приезжать и участвовать. За прошедшие годы что-то такое он вычитал в персидских книгах, что устрашился копаться в аристократичекских костях.

—  Но мы-то с тобой не робкого десятка, Фёдор? — закончил свою лекцию профессор Грудинин. — Поручкаемся с самим Железным Хромцом. Будет о чём похвастать тебе твоей Галине. Радуйся.

На Регистане беглецы подошли к группе рабочих и молодых историков в широких брюках и белых рубашках с закатанными до локтя рукавами, в панамах, занимавшихся подготовкой к вскрытию могил. Руководители экспедиции, как объяснили профессору археологи, проживали в центральной гостинице города с незатейливым названием «Самарканд». Рядом с мавзолеем Фёдор увидел несколько палаток, оборудование для подъема тяжелых каменных плит, лебедки, цепи, крючья. Милиционеры в белой форме патрулировали поблизости. Какие-то религиозные фанатики в халатах и чалмах сновали вокруг, норовили вступить в диалог с археологами, но никакого силового протеста местные блюстители ислама не предпринимали. Лишь выкрикивали какие-то лозунги. Не по-русски, потому и не особенно тревожили историков, потому и блюстители порядка игнорировали голосящих фанатиков.

Фёдор договорился с Грудининым о встрече через час в гостинице, где профессор снимет номер для двоих и пока пообсуждает научные темы с Герасимовым и Кары-Ниязовым, с которыми историк был знаком лишь заочно, а Фёдор за это время посетит Главпочтамт.

Служащая в окошечке мельком взглянув на паспорт Фёдора, вручила ему три конверта авиапочты. Это были письма от Гали. Они обогнали эшелон до Ашхабада. Фёдор присел на лавочку в тени развесистой чинары и нетерпеливо разорвал конверт. Сложенный вчетверо листок в клеточку из школьной тетрадки мелким Галиным почерком был исписан лишь одним словом «Люблю!» Обе стороны листка были покрыты этим лаконичным и откровенным признанием темпераментной девушки. Внизу Фёдор прочитал микроскопическое:

«Ты меня разъярил! Я пришла к тебе в пятницу. Дядя Ондрий сказал, что ты заболел. Я поняла, что это значит. Молодец. Позаботился о профессоре и о себе. А обо мне ты подумал? Назло тебе после бала целовалась со всеми мальчишками! И всё-таки твоя,
Июлька».

В следующем письме Фёдор нашел точно такой же листок с бессчётным «Люблю». Только снизу была приписка:

«Я буду посылать тебе письма ежедневно, любимый мой! Не сердись. Ничего иного сказать тебе я не могу. Во сне вижу тебя и умираю от желания. Схожу с ума. Но не надейся, совратитель, я дождусь твоего возвращения в душевном здравии, и уж тогда берегись, пощады тебе не будет, рапсод. Наш дуэт продлится до утра!
До гроба твоя, Июлька.

P.S. До моего совершеннолетия осталось тридцать дней».

В третьем конверте, также отправленном авиапочтой, судя по печати, в воскресенье 15 июня, Фёдор на листочке опять увидел решетку из «Люблю!», но приписка повергла его в уныние.

«Забыла тебе сообщить раньше. Тату взбесился. С Игорем они ищут профессора. А им — (короткое слово замарано) дуля. Я ликовала, пока не узнала, что взяли Веру. Допросили Тарзана и весь ректорат. На меня тату рычал волком. Спросил, что я знаю. Ничего! Боюсь я лишь Тракторину. Она на меня как-то косо поглядывает. Но не предала пока что.
До гроба твоя, Июлька!

P.S. Осталось 29 дней. Ты рад?»

на Комментариев нет:

Глава 6. Дама треф из Орла

«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.

 

June 1941. Fyodor Romanov and professor Grudinin arrive in the city of Oryol. In the company of the cheerful Anna Rybina, they drink for three days and three nights, waiting for the train that goes to Samarkand.

Не только до субботы, но и до пятницы Фёдор в Белгороде не задержался. Ондрий Григорьевич уже в ночь на четверг вывел их к железной дороге. Знакомые путейцы подсадили их на дрезину, и мотовоз покатил до станции Прохоровка.

Рано утром в четверг в поезде местного сообщения из старинных синих вагончиков, скрипящих, едва не разваливающихся, прицепленных к неторопливому «дизелю», беглецы приехали в Орёл, крепость, основанную ещё Иоанном Грозным на слиянии рек Оки и Орлика для охраны южных границ Русского государства от крымских татар. В этом старинном русском городе, овеянном славой, военной и литературной, профессору Грудинину, сбрившему бороду, обряженному в старые какие-то деповские шмотки, напоминавшие форму революционного матроса, и Феде Романову предстояло дождаться воскресного поезда номер пятьсот восемь.

Шаповал снабдил Фёдора деньгами, не только переводами врачей из Заполярья, а, как водилось, добавил свои, обещав компенсировать их из последующих переводов. Но не в гостинице же «Дом колхозника» останавливаться нелегалам? И дядя Ондрий дал Фёдору адрес тётушки Анны, дальней родственницы старого большевика. Она пускала жильцов, как помнил Ондрий Григорьевич.

В вагон дизеля на полустанке неподалеку от Орла, как и предупреждал Шаповал, взошли милиционеры. Потрёпанный партбилет профессора, как фальшивого деповского коммуниста, и паспорт студента не вызвали у проверяющих никаких подозрений. Однако, эта проверка побудила путешественников быть осторожнее, не устраивать экскурсии по Орлу, а сразу же направить свои стопы к спасительному убежищу Анны Матвеевны Рыбиной. Дом её располагался в центре, поблизости от закрытого в 1919 году большевиками Богоявленского собора, построенного ещё в середине семнадцатого века. Подобное соседство не могло не пробудить в профессоре истории лекционное настроение.

Грудинин сказал Фёдору, поправляя свой заплечный мешок:

—  Открою тебе, студент и мой нечаянный Автомедонт [Автомедонт — в «Илиаде» возница Ахиллеса. Имя Автомедонта стало нарицательным для обозначения искусного водителя], что многое, если не всё, что мы вам преподаем в части советского периода истории России — выдумка и искажение фактов. Да и вся история России не раз переписывалась угодливыми «летописцами» по приказу монархов.

—  Не может этого быть, профессор… простите, Иван Еремеевич (так значился в документах умерший деповский коммунист — Иван Еремеевич Галушка), но поверить трудно, чтобы за двадцать лет что-либо забылось, — возразил Фёдор. — Пыль веков ещё не затемнила факты.

—  Трижды! Ты слышишь меня, студиозус, трижды я лично переписывал учебник, вносил изменения в курс лекций, — взорвался профессор. — А он мне «не верю!». Какой Данченко выискался!

—  А вот и вы исказили историю, товарищ Галушка, — развеселился Фёдор. — Это не Данченко, а Станиславский так критиковал бесталанных актеров, этим восклицанием: «Не верю!»

—  Да? — оторопел профессор. — И ладно. Путеец Галушка может не знать Станиславского, путеец должен путать Лескова и Леонида Андреева, которые оба родились в Орловском крае, а умерли-то первый, автор «Левши», в Санкт-Петербурге, а Андреев в 1919 году в Финляндии. Точка отправления одна, а какие разные финиши!

—  Не очень-то и разные, Федул Фролович, простите, товарищ Галушка, — усмехнулся Фёдор. — Доживи Лесков до семнадцатого года, и он бы эмигрировал. Интеллигенция! Не мозг же это русской нации!

—  Вот за такие суждения, Федя, тебя из комсомола турнут, — насупил брови Грудинин. — И твоей персоной заинтересуется кто-нибудь из махоньких подручных Галиного батюшки.

—  Не турнут, Иван Еремеевич, — ответил Фёдор. — Николай Лесков писатель реакционный, буржуазно-настроенный, и книжки его из нашей институтской библиотеки изъяты.

—  Может быть, вы и правы, товарищ Романов, — согласно кивнул головой Грудинин. — Даже Набоков относит Лескова к авторам второго ряда и призывает держаться подальше от «овсяной каши из Гончарова-Аксакова-Салтыкова-Лескова».

—  И Набокова я не читал, — повинился Фёдор. — И, к сожалению, Бунина тоже не читал.

—  Почему же «к сожалению»? — заинтересовался профессор. — Потому что на Орловщине провел годы молодости Иван Алексеевич? Что ж, и Бунин считается орловчанином! Да мало ли орловчан! Или орловцев? Сам выбирай, филолог, как называть жителей Орла. Иных орловцев уж нет, а те — далече. И тех, которые далече, вроде Бунина, советским гражданам знать и упоминать в литературной беседе не полагается.

—  А вы читали Бунина, товарищ Галушка, Иван Еремеевич? Никак не запомню ваше новое имя, профессор!

—  Само собой, юноша, читал, я же интеллигентный человек!

—  Этот Бунин эмигрировал… Он наш враг? О чём он пишет? Клевещет на СССР?

—  Эх-эх, молодой человек, я бы не сказал, что Бунин сочиняет гадости об СССР. Скорее, воспевает душевные переживания людей дореволюционных, причём, людей молодых. И о девушках тоже пишет. И вам бы прочесть, да негде взять. Издания заграничные, эмигрантские. Не скажу, кто мне дал новую книжонку Бунина. Лучше вам, Федя, не знать этого имени. И почему же именно Бунин так заинтриговал тебя, мой друг, мой Вергилий [Вергилий – древнеримский поэт. В поэме Данте «Божественная комедия» Вергилий ведёт автора по кругам ада на встречу с его возлюбленной Беатриче] в кругах ада нелегальной жизни?

—  У Гали я видел сборник рассказов Бунина на английском языке…

—  Ого! Если твоя Беатриче читает Бунина без купюр и в хорошем переводе, то девушку можно считать просвещенной, — восхитился профессор. — И в прямом, и в непечатном смысле. Бунин наталкивает читателя на романтические фантазии. Не гневаешься на меня, дружище, за столь откровенный диагноз?

—  Я это уже знаю, Иван Еремеевич! — вздохнул Фёдор, пожав плечами. — Только хорошо это или плохо, пока не понял.

—  А вот и собор, — заметил Грудинин. — Почти добрались. Где эта улица, где этот дом? Собор закрыт большевиками. Что в нём теперь: клуб шахматистов, кинотеатр, склад?

—  Музей атеизма, товарищ Галушка. Зайдем?

Орел. Богоявленский собор. Восстановлен в 2015 году.

 

—  Какое точное перепрофилирование! — восхитился Грудинин. — Бывшего попа, по всей видимости, оформили экскурсоводом! Попадью — продавать билетики. Я вот о чём вдруг подумал, Федя, что настанут времена, когда советские начальники устанут заливать массам о коммунистическом рае, да и вернутся к раю религиозному, запрячут свои партбилеты и призовут молодое поколение россиян святить куличи в этом отреставрированном соборе с новыми колоколами. Благолепие воцарится! Но и большевистское мракобесие никуда не денется. Это будет воистину калейдоскопический мир будущего. Но ты от меня этих слов не слышал, студент!

—  Здесь, как говорили наши ребята-орловцы, экспонируют привезенные из Ельца фальшивые «нетленные» мощи Тихона Задонского, чудотворца и богослова.

—  Не сомневаюсь, что в каком-нибудь стеклянном аквариуме, потому что раку с сенью для мощей Тихона Задонского, в которую ювелир Фёдор Верховцев в 1862 году вбухал тридцать пять пудов серебра и пуд церковного золота, конечно же, национализировали чекисты, — заметил Грудинин. — Странно, что храм без колокольни. Давненько же я не бывал в Орле.

—  Колокольня и церковная ограда разобраны на кирпич, — пояснил Фёдор.

—  В нашей стране негде взять кирпич, — констатировал профессор. — Только из памятников старины. Разучились коммунисты лепить кирпичи? Раз так, пусть дореволюционные кирпичи служат новому, прогрессивному социалистическому строю.

—  Я вас умоляю, профессор, нет, товарищ Галушка, — предостерег Фёдор. — Тише! Ради бога, тише!

Но бас профессора было трудновато заглушить:

—  Так вот, студент, об истории Орла. Самый передовой народ тут жил в центре России. В девятнадцатом веке в Орле появился телеграф, телефон, начала развиваться промышленность, строились заводы и фабрики, протянуты железнодорожная и трамвайная линии. А кирпичи из местного лесса лепили аж при Царе-Горохе, не сомневайся. Ведь в 1895 году здесь была построена электростанция, подававшая электричество в дома жителей города. Наверное, из кирпичей сложена там котельная? Не во всех европейских столицах ещё заменили газовые рожки на лампы Яблочкова в те-то годы. Телеграф, газеты плюс промышленные рабочие — взрывоопасная для царизма смесь. И вот в Орле начала бурлить политическая жизнь. Сложилось несколько народнических кружков, а к концу девятнадцатого века появились социал-демократические группы, среди которых, особый вес стали приобретать большевики. Так они сами велели всем историкам говорить. Наконец, гегемон взял власть, собор приобрел антирелигиозную направленность, частично разобран на кирпичи, а кирпичная промышленность угасла.

Федул Фролович перевел дух и продолжал:

—  Да будет тебе известно, мой Вергилий, Орел стал конечным пунктом продвижения Белой армии во время наступления на Москву осенью 1919 года. Правда, белые удерживали город всего неделю. Заняли город с помощью бронепоездов. Революционно настроенные путейцы пустили эти бронированные фабрики смерти под откос. А не я ли в этом участвовал, большевик Галушка, Иван Еремеевич? Началось диссоциативное расстройство идентичности, мой юный друг, а попросту раздвоение личности. А вроде бы и выпил я за последние дни ради маскировки не так уж много самогонки. А вот и перебрал! Твой милый сосед Шаповал — трезвенник. Однако, знает, кто торгует самогоном. О чём я хотел сказать? Сын служил в Красной армии. Идейный. А моя жена, Верочкина бабушка, от тифа скончалась в восемнадцатом. Мы тогда из голодной Москвы на Волгу хотели податься. А и на Волге голодали. Ладно, меня отвлекли призраки прошлого. Всё никак не дойду до исторических выводов. Поляки виноваты, Фёдор Иванович. Красные договорились с Варшавой, что отдают полякам Западную Украину, замирились, перебросили с Западного фронта боеспособные части, подтянули к Орлу все резервы и остановили Деникина. Кабы не поляки, то молились бы мы, Фёдор, на иконы в этой церкви, кланялись царским особам или богачам, зубрили бы слова, в которых вместо «е», надо «ять» писать. Хотя нет, реформу грамматики ещё при Николае планировали. Война помешала.

—  И вот ещё что мы видим? — профессор обвел рукой площадь. — Памятники Ленину и Дзержинскому сегодня видим. Доживём ли до той поры, когда в Орле воздвигнут монументы Андрееву, Бунину, Лескову, Тургеневу, Фету? Ты, Федя, пожалуй, доживёшь. Не я.

За разговором товарищи по несчастью достигли своей цели. За трехэтажным кирпичным домом в глубине двора обнаружилась просторная хата-мазанка с выбеленными известью стенами, окруженная разнообразными по стилю и размерам курятниками, сарайчиками и скотными загончиками.

Фёдор постучал в окошко, позвал:

—  Дома есть ли кто? Анна Матвеевна! Весточка вам из Белгорода!

Профессор и студент были несколько обескуражены. Ожидали, что хозяйка — намоленная хлопотливая старушка. На порог же вышла румяная крупная и смазливая бабенка, в платке с узелком на лбу в стиле гоголевской Солохи, цветастой юбке, свисающей до домашних шлепанцев на босу ногу, белой батистовой «вышиванке», лопающейся от крупных и упругих форм, которые, как это без особого труда просматривалось сквозь тонкую ткань, не были закованы в бюстгальтер. Темная коса, укрытая платком, черные брови, карие с поволокой глаза, ярко накрашенные алые губы — все свидетельствовало о кипящем в сердце женщины вулкане страстей. Почему-то они не спросили у Шаповала, какова эта тетка Анна. А сам старый коммунист и не подумал предупредить, что этой его дальней родственнице нет ещё и сорокá. Сложив руки на животе, яркая дама проронила лениво, не взглянув на гостей:

—  Ну?

—  Вы товарищ Рыбина? — уточнил Фёдор.

—  Ну! — утвердительно кивнула хозяйка.

—  Ондрий Григорьевич Шаповал велел вам кланяться, Анна Матвеевна, — объяснил Фёдор. — И рекомендовал нам остановиться у вас. Нам только до воскресенья. А заплатим мы, сколько надо, за полную неделю… Если это вас устроит?

—  Ну! — чуть улыбнулась хозяйка, что означало, по всей вероятности, согласие. — А сами вы кто будете?

—  Позвольте представиться, мадам, — выступил вперед профессор и потянулся взять сдобную руку хозяйки для галантного поцелуя. — Федул Фролович Грудинин, профессор исто…

—  Это дядька Иван так шутит ради доброго кумпанства, — испуганно перебил профессора Фёдор. — Мы с ним деповские.

—  Да я ж сама бачу, який он профессор, — развеселилась хозяйка, вставляя в свою речь украинские слова. — В таком лапсердаке только на базаре митинговать, а уж к студентам, я так гадаю, швейцар не пропустит.

—  Верно! — виновато кивнул Грудинин. — Иван Еремеевич Галушка, токарь первого разряда. Можно просто: Ванёк. Это для своих. Мы, я надеюсь, подружимся, Анна Матвеевна?

—  Можно просто: тётка Анна. Если подружим.

—  А я Фёдор Романов, Федя, учитель, — представился Фёдор. — Мы земляки с дядей Ваней, и так вышло, что в одну сторону едем до Сталинграда.

—  Я сама тебе укажу, в какую сторону сейчас поедешь, хлопчик, — молвила тетка Анна и свысока глянула на молодого человека. — Гроши йе?

—  Конечно, деньги у нас имеются, тётя Анна, — ответил Фёдор.

—  Погостите у меня во второй светелке, друзи. Я дядькá Ондрия уважаю. Два червонца с вас за двоих. Не дюже много?

—  Нормально, — согласился Фёдор.

—  В «Доме колхозника», слыхала я, подешевше дерут. Зато у меня без паспортной регистрации. Если только до воскресенья?

—  Точнее, до ночи на воскресенье, — сказал Грудинин.

—  Девок водить не охочи? — поинтересовалась тетка Анна. — Таки я против. Не бордель содержу.

Фёдор и профессор Грудинин выразили всем своим видом и жестами совершенное нежелание «водить девок».

—  Тогда, Федя, вещички свои покладай туто. — Хозяйка указала за порог. — А сам с грошами дуй за угол. Там увидишь надпись чудную «Гастроном». Принесешь нам водки, соленых огурцов, если попадётся, то и колбасы, а также, конечно, краюшку хлеба. Колбасу нюхни, так сразу не покупай. А сала и у меня багато. Надо за знакомство! Вот тебе авоська.

«Вторая светелка» представляла собой промежуток между курятником и сараем для свиньи, сверху и со всех сторон забитый досками, то есть совершенно темную нору, изнутри сплошь оклеенную обоями эпохи угара НЭПа. Обнаружились в этой «светелке» два матраца на кирпичных подпорках, застеленные казенными шерстяными одеялами, столик, заваленный несвежими газетами и табуретка, а на одной стенке, как элемент ушедшей эпохи, медный киот с негасимой лампадкой. Напротив черной иконы с неясно чьим изображением на другой стене обои с карикатурами Окон РОСТА [«Окна сатиры РосТА» — серия плакатов, созданная в 1919-1921 годах советскими поэтами и художниками, работавшими в системе Российского телеграфного агентства (РосТА)] закрывал довольно обширный коврик, очевидно, самодельный, шитый мулине плотным венгерским крестом. Коврик символизировал, вероятно, культуру наступающей эпохи свободных нравов, хотя прототип взят был из куртуазной дореволюционной Франции. Искусная рукодельница или рукодельник скопировали цветными нитками мало известную в СССР картину французского живописца восемнадцатого века Гуго Тараваля. И даже немного утрировал мастер формы девушки, целующей большую белую птицу, увеличив бедра и груди, добавив черными нитками, где полагается дамам, темные волосики.

—  Леда! — восхитился профессор Грудинин. — Рубенс нервно курит в коридоре!

—  И лебедь, — виновато закончил Фёдор. — Дядя Ваня, может быть, завесим газетами эту живопись?

—  Ни в коем случае, юноша, — зааплодировал Грудинин. — Ложись ты под гобеленом, а я под иконой расположусь и буду любоваться мифологическим экстазом, а ты фотографией святого. Не разберу, кто там почернел: Николай Угодник или сам распятый основатель церкви. И теперь я заявлю тетке Анне протест. Не пригласить к созерцанию сего шедевра живописи юных орловчанок — преступная халатность и диверсия в части политпросвещения. Надо это прочувствовать: экспрессия и точная передача видовых признаков. Как подобное можно вышить? Год или полтора корпел любитель французской классической порнографии! Завесить нельзя, смотреть! Впрочем, юноша, можете на свой вкус поставить запятую в моем лозунге.

Выгода и некоторые неудобства жизни во второй светелке состояли в том, что за дверью в хате находились нужник и умывальник. Отхожее место пованивало хлоркой, зато в умывальнике был кран настоящего водопровода. Хоть душ принимай! Пол кафельный, и рядом с краном резиновая труба болтается с душевой лейкой на одном конце. И в этой лейке столь тонкие отверстия, что холодная вода рассевается ледяным туманом, парализующим все конечности моющегося, зато мгновенно вытрезвляющим.

Фёдор принес из гастронома всё, что велела хозяйка. Тем временем Анна Матвеевна подготовилась к пирушке в «первой светелке», просторной комнате с обеденным столом, скрипучими деревянными стульями, буфетом и радиотрансляционным рупором на комодике, грозно ощерившим свой черный онемевший картонный зев среди зеркалец и палехских шкатулочек, в которых хранила тётка Анна свою незамысловатую бижутерию и парфюмерию. Из этого помещения дверь, завешенная тюлевыми шторами, вела в спальню с высокой металлической кроватью, украшенной никелированными ручками на спинках и шариками. Другая дверь открывалась на кухню с истопленной дровяной плитой, на которой шкварчила гигантская чугунная сковорода.

Профессор Грудинин явно вызвал симпатию хозяйки. После второй рюмки, заеденной салом, зеленым луком, солёными гастрономовскими огурчиками, тетка Анна стала звать седоватого верзилу Ванюшкой, а молодого учителя — Федюшкой. Она выспрашивала, как дела в Белгороде, каковы настроения у деповских работников. Прежде один из белгородских слесарей по фамилии Рыбин являлся её супругом, а дядя Ондрий был младшим братом её бабушки.

Все смешалось в домике Анны Рыбиной после того, как Федюшка в третий раз сбегал… Ванюшка завел патефон, прочтя лекцию о дореволюционных оперных певцах. Для деповского слесаря знания удивительные. Приступили к танцам. В конце дня явился близкий друг Анны Матвеевны, мужичонка, как говорится, плюгавенький, лысоватый, но с гонором. Он служил в Райпотребкооперации экспедитором. Огляделся с подозрением и брезгливостью. Представился:

—  Товарищ Маслов. А вы кто будете?

—  Да они постояльцы мои, Сан Саныч! — воскликнула тётка Анна. — Этот вот, высоконький, чернявенький, — так Федюшка. Парень при грошах. Оно и понятно: учительствует. А этот в тельнике — «профессор» из слесарной мастерской, Ванюшка. Они хорошие. Белгородцы, земляки мои. Погостят до воскресенья. Да ты, Сан Саныч, не дуйся, не хмурься. Седай за стол. Будешь водку или горилочки тебе налить?

Товарищ Маслов от водки отказался, посетовал:

—  Первач один лишь меня бодрит. Годы!

И пригладил волосёнки на макушке.

Тётка Анна, кобольдом из сказок братьев Гримм, скользнула в подпол, извлекла и отёрла от пыли двухлитровую бутыль, наполненную зеленоватой жидкостью. Пояснила:

—  На березовых бруньках и смородиновых листах настоечка. Очищена марганцовочкой. Угощайтесь, хлопцы.

Выпили и самогонки за здоровье, как это водится в дружных компаниях.

—  Это ж олеум! [Раствор серного ангидрида в концентрированной серной кислоте] — захрипел Грудинин. — Пить нельзя. Я уж лучше советскую водочку продолжу или вообще к чаю перейду.

—  Крепко сварен! — согласился товарищ Маслов и, выпив вторую рюмочку, подобрел, завёл разговор о международной политике. Его волновал вопрос, увязнут ли немцы в Африке, или удастся им вытеснить англичан со всех берегов Средиземного моря?

Профессор Грудинин хотел, было, осветить тему пунических войн, но Фёдор зажал старику коленку. Лучше уж о музыке.

—  А у меня ж гитара имеется, — обрадовалась тётка Анна, узнав, что Фёдор немного бренчит. — Спой, светик, не стыдись!

Она принесла стилизованный под цыганский инструмент, обвязанный красной лентой с огромным бантом у колков.

—  А мне и невдомек, что ты ещё и музыкант, Фёдор! — удивился Федул Фролович.

—  Где ж мне петь тебе, дядьку Иван, — стал оправдываться Фёдор нарочито громко. — Ты ж всегда за токарным станком. А зайдешь когда к дяде Ондрию, то вы все больше в шахматишки.

—  Угу, только в шашки лучше, — пошутил товарищ Маслов. — Один рюмки водки двигает, другой стопки с коньяком. Хорошая игра получается!

Маслов быстро опьянел и остекленел. Может быть, пришел к Анне уже навеселе? Хозяйка дома и сама едва на ногах держалась. Профессор икал, Фёдор пел свои песни и «Бригантину», забывая текст. Романсы Вадима Козина выдавили обильные слезы у хозяйки и трагическое подхрюкивание певцу у её друга, товарища Маслова.

Стемнело. Заканчивался четверг. Грудинин сказал:

—  Федя, как там наша дичь? Не пора ли нам в светелку, полюбоваться гобеленом с лебедем? Кажется, мы утомили хозяев.

—  А мне так любы песни! — всхлипнула тетка Анна. — Я бы и до утра их слухала. Скажи, Сан Саныч!

Товарищ Маслов сосредоточенно сопел, неожиданно для всех задремав, но сохранив угрюмо-начальственное выражение лица.

—  Артист устал, — объявил Грудинин. — И зрители тоже. Спокойной всем ночи!

Гости удалились к себе и хотели устраиваться на ночлег по-походному, подложив вещмешки вместо подушек. Однако, спокойной ночи не получилось.

Хозяева долго не могли угомониться. Разбуженный для перемещения на супружеское ложе товарищ Маслов, взбодренный очередным глотком самогона, внезапно всё же приревновал Анну. Он, топоча, гонялся за ней по дому. Анна вскрикивала. Животные, размещенные по соседству, реагировали на голос хозяйки, хрюкали, квохтали и тревожно гоготали. Фёдор рвался на помощь женщине, но профессор остановил его:

—  Не лезь, дело семейное!

К середине ночи любовники помирились, и уже не давала заснуть своим жильцам Анна, будоража фантазию гостей страстными стонами и ахами любви. В буфете звенела посуда. Когда наступила тишина, Грудинин и Фёдор мгновенно впали в дрёму, но не успели крепко уснуть — в дверь их светелки кто-то начал царапаться. Фёдор в бешенстве распахнул дверь и увидел в потемках в неверном мерцании лампады лежащего на полу товарища Маслова с окровавленным лицом.

—  Что случилось, Александр Александрович? — участливо спросил Фёдор. Проснулся и Грудинин, предложил помочь промыть раны под душем.

—  Вы слышали? Будьте свидетелями! — стонал товарищ Маслов. — Ну и здоровá же эта Анька! Сука! Стерва! Убила она меня!

—  Да как же это? — испугался Фёдор. — Вы разве поссорились?

—  Как, как! — слезливо объяснил товарищ Маслов. — Я уж её и так, и эдак ублажал. Все ей мало. Я человек пожилой, работа нервная. Анька меня замучила. Я спать пошел. А она со стола сползла и меня лбом об угол своего комода приложила. Мол, раз не способен, то и не живи боле…

—  Что же вы на столе делали? — осведомился профессор. — Закусывали?

—  Любились! — просто ответил товарищ Маслов. — У Анны полно всяких репродукций. Она желает, чтобы как на картинках. Выдумщица, но уж и тяжела рука! И мне давеча велела, чтобы я её лебедем. Дура! Курица обтоптанная! — Маслов выкрикнул ещё несколько ругательств, повернувшись внутрь дома. — Как мне с такой харей теперь на работу?

—  Значит, Фёдор, коврик хозяйской работы, — констатировал Грудинин. — Мне льстит, что довелось погостить у такой Марьи-Искусницы.

—  Дядя Ваня, мы пропали!

—  Прорвемся, студент!

Грудинин и Фёдор умыли товарища Маслова. Ссадина оказалась несерьезной, хотя кровила сильно. Перевязали лоб товарищу Маслову, бинтом, который припас в дорогу профессор, опытный путешественник.

—  Где вы спать намерены, товарищ Маслов? — спросил Фёдор. — Наверное, Анна на вас сердита, и неловко вам к ней под бочок проситься.

—  Что вы, что вы! Я в пустом курятнике, — объяснил Маслов. — Там у меня топчан. Мы часто не ладим с Аней. Годы! Не желает она этого признавать.

Наконец, сон одолел всех обитателей хаты Анны Рыбиной, хоть уже в курятнике встрепенулся петушок, пробуя кукарекать. Беглецы не слышали, как удалился на службу товарищ Маслов. Их разбудила возня в загонах для скота, веселое кудахтанье и гоготание птиц. Анна Матвеевна понимала и строго выполняла свои обязанности по уходу за нашими меньшими братьями. И постояльцев она не обошла вниманием. Подняла им настроение домашней брагой, яичницей с луком, салом и картошкой.

Утром робкий свет с улицы дополнил лампадную иллюминацию «светелки». Грудинин вгляделся в коврик и произнес с восторгом:

—  Феденька! А на коврике-то автопортрет Аннушки. Я теперь только присмотрелся и нахожу замечательное сходство. Ты только посмотри, что за чудо. Прелести этой дамы невероятно хороши! Годков двадцать мне сбросить, так я и в Самарканд бы не попёрся. Пусть берут меня прямо здесь, стаскивают, товарищи из органов, с роскошного тела, уводят из вольной гавани для мужчины чеховских годов. А тебе, Федя, разве наша Аня не по сердцу?

—  Профессор… Дядя Ваня! Коммунист Галушка! — возмутился Фёдор. — Как вы можете такое подумать! Пойдемте завтракать. За все уплочено. Но не за хозяйкину любовь.

—  Анна Матвеевна! — решил выступить в качестве миссионера среди папуасов профессор Грудинин. — Ваша жизнь тревожна. Может, не надо так? Щека у вас красная, глазик заплыл. Бьет вас товарищ Маслов?

—  Ну… — промычала тетка Анна. Трезвая, она не отличалась красноречием, если не злилась.

—  Неужели вы его любите? — продолжал допрос Грудинин.

—  Этот Маслов… — И Анна Матвеевна разразилась такой длинной и непечатной тирадой, что после, в поезде, профессор даже просил Фёдора вспомнить и записать ему для науки эту самобытную филиппику.

—  Либо выгоните его, либо относитесь к нему со снисхождением, Аня, — посоветовал профессор, когда женщина прекратила ругаться. — Ведь годы!

—  Ну? — переспросила Анна. — Значит, выгнать. Мне сорок лет, я не работаю, скотиной только пробавляюсь себе на кусок хлеба. Выгоню и с чем останусь? Одна! А мне ещё хочется счастья. Мне бы родить, да бог детей не даёт. И знайте: товарищ Маслов — ответственный работник, в горкоме на хорошем счету. Мне без него — пропадать!

—  Вы очень романтичная женщина, Анна, — уговаривал её профессор. — Вы задаёте товарищу Маслову непосильные эротические головоломки. Подумайте и о себе. Вспомните: сорок пять, баба — ягодка опять! Гоните прочь алкоголика. Помолитесь святителю Тихону о врачевании депрессии и алкоголизма. Мощи его через улицу в музее. Паломничать далеко не придется! Вырвавшись из заколдованного круга бытовых неурядиц, вы ещё обретёте семейное счастье!

—  Ну? — возразила Анна. — С кем же счастье-то найду. Может, с тобой, сморчок моченый? Ты ж старик! На вид большой, могучий, а до бабы и пальцем не дотронулся давеча. Неужто не глянулась я тебе? Знать, у тебя, Ванюшка, …

И Анна Матвеевна вновь начала критиковать, но уже профессора Грудинина, используя такие обороты речи и крепкие орловские эпитеты, что даже злой Федул впал в транс и предынсультное состояние. Фёдор спас профессора, предложив хозяйке вдвоем сходить в гастроном и ради разнообразия устроить сегодня пивной день. Расходы Фёдор принимал на себя.

Анна Матвеевна преобразилась, подобралась, вся напряглась. Несколько минут она собиралась в этот недалекий поход, потратив основное время на пудру. Лицо её со следами побоев любовника, стало напоминать театральную маску, зато без синяков. Она гордо шла под руку с Фёдором, обувшись в потрепанные босоножки, переступая плавно, поглядывая спесиво, как будто испытывала гордость и глубокое удовлетворение.

Встречные знакомые старушки откровенно спрашивали, с кем это Анна гуляет под руку. «Это мой друг из Белгорода», — загадочно отвечала женщина, и пожилые орловчанки получили недельный ресурс для сплетен.

Но дальше все события копировали вчерашние. Пятница и суббота не стали исключением. С обеденного времени выпивали, точнее, «глаза заливали», не зная меры. Профессор все больше становился похожим на токаря-выпивоху. Маскировался от чекистов. Потом пели песни, запускали патефон. Тетка Анна веселилась по полной. Она танцевала и с Фёдором, и с товарищем Галушкой, страдающим одышкой. В танце она совершенно бесстыдно прижималась импортным крепдешиновым и отечественным батистовым верхом к груди партнера, прихватывала ниже спины, заливисто хохотала, когда и её в отместку ущипывали за бок. Фёдору нюхать потную шею Анны Матвеевны и возбуждаться от её откровенных прикосновений было совершенно невыносимо. Но он не мог оставаться равнодушным к «прелестям» бесшабашной Анны, драчливой Дамы Треф из баллады о четырех дамах, так позабавившей девчонок на берегу Воронежского моря. Случалось, в медленном танго он, уже глубоко нетрезвый, обняв тётушку за талию, прижимался к твердому бюсту хозяйки, разящей луковым перегаром, а она качала бедрами и хитро поглядывала на него. Время от времени она пригибала его ухо к своим губам и мурлыкала: «Ну?» И Фёдор ловил себя на преступной мысли, что только воспоминания о нежнейшей Июльке, открывшей для него тайны искренней любви, спасают его от превращения в Шурку-Тарзана. А так бы он, конечно, затащил Аню в пустой курятник на монашеский топчан её битого друга, пока нет дома товарища Маслова, и помог бы «крестовой даме» изобразить Леду с лебедем. Ужасно? А хозяйка-то не против.

Это Галя, понимал юноша, запустила в нем механизм вожделения. Прежде он не думал о женщинах. А если и подумывал, то, как о далекой Арктике, абстрактно. Теперь Фёдор, как исправный будильник, ощущал конкретное желание бить молоточком всякий раз при приближении существа противоположного пола. Неужели и Галя с годами превратится в бессовестную нахалку? Только Фёдор может ей помешать распуститься, подурнеть и стать рабой порока. Только их взаимное светлое чувство. Если Галя в восемнадцать лет, озорничая, способна произносить ругательства, никогда не слетавшие с языка Феди, то к сорока годам вполне может освоить лексику тётки Анны. Как всё сложно! Может быть, долгий вояж в Среднюю Азию успокоит его нервы? Фёдор этого хотел.

Профессор как-то терпел хамство хозяйки, сводил всё к шутке. Чувствовалось, что он обижен руганью тетки Анны. Вечером являлся товарищ Маслов. Грудинин и Фёдор торопились удалиться в светёлку, однако же, прозрачная акустика дома устраивала пытку их ушам. Отужинав, собираясь в супружескую постель, хозяева вдруг находили причину для ссоры. Товарищ Маслов колотил Аню. Иногда и посуду они били. Потом колошматила товарища Маслова Анна Матвеевна, громко ругаясь, как старый боцман. И этот вариант устраивал жильцов, поскольку после драки хозяева всё же мирились, некоторое время самоотверженно и громко любились и утихали. После все храпели до начала дня, до противного петушьего крика. Если же любовь случалась раньше взаимных царапаний, то несчастный любовник будил жильцов, требовал составить акт о телесных повреждениях, вызвать участкового. Фёдор и Федул Фролович умывали и утешали товарища Маслова. Конечно, нормально заснуть им после этого не удавалось. Так было и в ночь на воскресенье. И хорошо. Поезд не проспали.

Затемно профессор и студент отбыли по-английски из дома Анны Матвеевны Рыбиной, пешком дошли до железнодорожного вокзала. Фёдор в кассе потребовал два билета на пятьсот восьмой до Ашхабада. Кассирша очень удивилась. Пожалуй, это были первые орловцы, которые заинтересовались этим поездом. И даже посоветовала: «Через Москву поезжайте. Выйдет на день раньше». «Тише едешь — дальше будешь», — подумал Фёдор и ничего не ответил кассирше.

на Комментариев нет:

Глава 5. Побег.

«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.

 

June 1941. Fyodor Romanov and professor Fedul Grudinin are planning to hide from their pursuers in Samarkand. Fyodor´s last romantic date with Galina. The girl promises Fyodor that they will get married as soon as she finishes school.

Профессор Федул Фролович Грудинин только что вернулся из очередной своей поездки на места раскопок. В мае он визировал Ольвию, которая ещё до рождества Христова процветала в устье Днепра. Там на десятилетие растянулись археологические раскопки. Грудинин всегда привозил из экспедиции какие-то черепки, наконечники стрел, медные и даже серебряные украшения. Он изучал их вечерами, описывал, располагал в хронологическом порядке. Потом всё возвращал в музей в Москву со своими комментариями. В июне профессор участвовал в делах университета, оппонировал на защите дипломов, задавал каверзные вопросы во время государственного экзамена, отбирал лучших студентов для научной работы.

И очень удивился профессор, что в выходной день не застал внучку дома. Нашёл лишь записку, что уехала девчонка на берег Воронежского моря с друзьями до вторника.

И только начал гадать профессор, ругать ли внучку за легкомыслие, или этот её поход — проявление профессорской наследственной тяги к путешествиям, а за доставшиеся от отцов и дедов качества характера ругать бесполезно, как раздался звонок у входной двери. Это Вера так торопилась, что не могла отыскать ключ в своем походном рюкзачке. Вместе с Верой предстали перед хозяином квартиры два его студента: Саша Бойков и Фёдор Романов. Это были хорошие студенты, комсомольские активисты, спортсмены, не пьяницы, но и не слюнтяи.

—  Федул Фролович, — обратился к профессору Фёдор Романов. — Здравствуйте! Хорошо, что мы вас застали. Важное дело.

—  Ты выслушай их, дедушка, — вмешалась Вера, — не перебивай, не сердись. И лучше присядем. Как твоё сердце, дедушка?

—  Да я, собственно, и не собирался сердиться, — буркнул Грудинин. — Сердце постукивает. Ты-то, Верунчик, с которым из них дружишь? В походе поссорились, что ли, раз вернулись до срока?

—  Дедушка, не во мне дело, а в тебе! — взмолилась Вера. — Моё дело ещё не подписал папаня Галкин, а твоё у него на столе, в НКВД. Дело, ты понимаешь, дедушка, де - ло!

—  Бред! — развел руками профессор. — Проходите, молодые люди. И отвечайте, как на духу, чем мою внучку опоили? Что за шутки в постный день?


 

—  Мы не шутим, Федул Фролович, — сказал Шурик. — Вера со мной дружит, и, надеюсь, мы с ней будем долго дружить. Кроме чая ничего мы не пили. Немного озерной воды, может быть, хлебнули. А вам оставаться здесь нельзя ни минуты. Рина предупредила нас, что за домом заранее устанавливают слежку. Органы знают, что вы в квартире, профессор.

—  Давайте-ка присядем, коллеги, — пробасил Грудинин. — Рину какую-то приплели. Ринос — это носорог, как всем известно.

—  Тракторина — наша подруга, — пояснил Фёдор. — Она помогает нам, хотя сама, вероятно, из «органов».

—  Тракторище — подходящее имечко для чекистки! — восхитился Грудинин, сохраняя шутливый тон. — Не носорог, так трактор «Фордзон». Хотя и мое имя — Федул — совсем уж анахронизм. Чем я мог провиниться перед чекистами?

—  Федул Фролович, мы просим вас сейчас же скрыться из Белгорода, — сказал Фёдор. — Я вам после объясню, как мы дознались об опасности. Только завтра может быть уже поздно. Каждая минута тут играет роковую роль.

—  Предлагаете обмануть НКВД? Ушмыгнуть? — удивился Грудинин. — От комсомольцев ли слышу? Ох, ребята, не в моём возрасте кидаться в бега. Органы разберутся. Я для кремлевских мечтателей совершенно безопасен, даже заграничных контактов не имею. Я — белгородский профессор, не москвич, не ленинградец. Провинциал! Что им от меня нужно? Моя кафедра? Так я хоть завтра на пенсию удалюсь.

—  Для начала, профессор, я предлагаю вам пожить у меня, — продолжил излагать план бегства Фёдор. — Посоветуемся с дядькой Ондрием, как лучше из Белгорода исчезнуть. Он человек рассудительный, с чекистами знаком.

—  А за Верочкой кто же приглядит? Я должен позвонить племяннице.

—  Никуда звонить не надо, профессор, — перебил Грудинина Саша. — О Вере я позабочусь. У меня сестра, родители, бабки. Есть в нашем доме, кому Верочку блюсти, не сомневайтесь, Федул Фролович. Верочка со мной не пропадет и к нам в институт поступит, ручаюсь…

—  Не хочу я бежать, как проворовавшийся счетовод, друзья! Дело какое-то сочинили. Проспитесь, туристы!

—  Дедушка, не сопротивляйся, — вмешалась Вера. — Это серьезно, очень серьезно. Ты переждёшь на каких-нибудь дальних раскопках. Ребята скажут в ректорате, что ты в Ольвии. Запутаем следы.

—  Что-то я не припомню, сбежал ли хоть один враг от чекистов?

—  Троцкий, Федул Фролович, — сказал Фёдор. — Он из Абхазии в Турцию перебрался, а уж оттуда в Мексику. Смывались, вероятно, и другие, кто не дурак, но это государственная тайна.

—  Я не Троцкий, молодые люди, я не миллионер, чтобы пережидать ураган в Париже.

—  Дедушка, возьми из дома все деньги, — распорядилась Вера. — Я как-нибудь пока с Шуриком, а после свяжусь с тетей Ксенией в Киеве. Мне-то ничего чекисты не сделают! Я их не боюсь.

—  И я не боюсь, внученька! — Федул Фролович погладил девушку по макушке, как маленькую. — Я старый, а старость — это ступенька в вечность. А побег — это уже признание вины.

—  Не побег, профессор, — поправил Грудинина Фёдор. — Мы предлагаем вам уехать по своим делам. Не от допроса сбегаете, не из-под стражи, и повестку вы ещё не получили. Так ведь? Нет повестки — нет и нарушения социалистической законности. Хотя «берут» у нас без предупреждения. А вы, Федул Фролович, предупреждены.

—  Я надеюсь, Федул Фролович, что вы будете первым, кто не ждет мясника, как блеющий ягненок, а покажет дулю органам, — сказал Саша. — Если молчат ягнята, их волк не найдёт. Короче, оставим философию. Предупрежден, значит вооружен. Ягнятам приказ: молчать и бежать без оглядки.

—  Пожалуй, соглашусь. Praemonitus, praemunitus Предупреждён - вооружён (лат.).. Это даже увлекательно, словно перечитываю Жюль Верна или Майн Рида, — произнес Грудинин. — Одобряешь, внученька?

—  Одобряю, дедушка, одобряю! — захлопала в ладоши Вера.

—  Тише! Ради бога, тише! — потребовал Фёдор. — В доме есть женское платье, которое подойдет вам, профессор?

—  Верочкины наряды. Я слишком грузен, друзья мои, чтобы маскироваться под школьницу! — улыбнулся Грудинин. — Хотя в сундуке всё ещё хранятся старые тряпки теток и бабок. Это были дамы в теле. Может быть, пригодятся для нашего карнавала?

—  Я поищу, дедушка! — воскликнула Вера. — Шурик, помогай!

—  Какой-нибудь шалью закутаем лицо, — посоветовал Фёдор. — Ваша борода, Федул Фролович, не идёт ни тетке, ни бабке.

—  Ой, халтура! — расстроился Фёдор, когда профессор Грудинин, как романтический гимназист, намеревающийся в платье дуэньи проникнуть в дом сеньориты, облачился в старомодный салоп девятнадцатого века. — Не верю! Ссутультесь, Федул Фролович, словно бы у вас радикулит. И ногу подволакивайте, как будто страдаете ишиасом. Я немного понимаю в медицине. Семейное! От родителей передалось, пока был школьником.

—  Да, Ваню Романова, терапевта, половина Белгорода знает! — согласно кивнул Грудинин.

—  Возьмите деньги и документы, профессор, — сказал Шурик. — Похоже, что документы вам не очень понадобятся. По документам вас и выследят. Задача!

—  Сделаем так, — предложил Фёдор. — Первыми выйдут Вера с Шуриком. Если заметят подозрительных на лестнице или в соседних подъездах, то на углу дома пусть поцелуются. Если нет, то дуйте, ребята, к Шурке и сидите тихо. Завтра в университете встретимся. А я ещё зайду сегодня вечером к Гале, разведаю, что-нибудь. В любом случае, предлагаю держать связь через Шаповала. Шурик знает адрес Ондрия Григорьевича.

Федул Фролович и Фёдор с тревогой следили за парочкой, которая неспешно и боязливо озираясь, двигалась вдоль подъездов. Вот они свернули за угол, не поцеловались.

—  Наша берет, профессор! — обрадовался Фёдор. — Возьмите меня под руку, как будто вы моя хворая и хромая бабушка. Дойдем до железной дороги, там уж этот маскарадный костюм можно оставить. Главное: горбиться и ногу подволакивать.

—  Вот ввели вы меня во грех, детки! — возмутился Грудинин. — А ещё комсомольцы!

Без особых приключений добрались они вдоль железнодорожной насыпи до трёхэтажных новостроек, предназначенных для деповских рабочих и путейцев. Там же и Федя был прописан с родителями, а теперь один. В квартире напротив жил друг его отца, старый коммунист Ондрий Шаповал.

Фёдор позвонил в дверной звонок. Ондрий Григорьевич отворил и удивился, увидев за спиной Феди могучую фигуру незнакомого старика.

—  Дядьку Ондрий, мы к тебе, — сказал Фёдор. — Будь здрав. Посоветоваться хотим. Не оторвали от дел?

—  Газету читал. Других дел у меня по воскресеньям нет. Все дела в депо. А говорил, что в понедельник вернешься, Фёдорко! — усмехнулся старый рабочий. — Знать, пободался со своей зазнобой? Бывает…

—  Познакомься, Ондрий Григорьевич, это мой профессор Грудинин, Федул Фролович, историк мировой известности.

Рабочий и профессор пожали друг другу руки. Грудинин пробурлил:

—  Очень приятно познакомиться, товарищ Шаповал. Да уж историк. И сам влип в такую историю!

—  Проходите, за стол седайте, квасу у нас хватит и студентам, и профессорам. С чем пришли, голубчики, с бедой ли, с радостью? Хотя с радостью к дядьке Ондрию мало кто теперь приходит. Время тревожное. Немцы Кипр взяли, я прочел только что. Десантников на парашютах сбросили, и утекли с Кипра англичане и прочие греки. Только пятки их засверкали до самого Египта.

Шаповал выдал каждому по большой пивной кружке и наполнил их из трехлитровой банки своим домашним крепким квасом, приготовленным из прожаренных ржаных сухарей и дрожжей. Отхлебнули, и Федя рассказал Ондрию Григорьевичу всё, что случилось с ними за последние дни. Почти ничего не утаил.

—  Так, стало быть, вы дёру решили дать? — уточнил Шаповал. — Я старый большевик, но порядки новые, которые после тридцать седьмого года воцарились, не одобряю. Может быть, отстал от жизни. Тракторина эта вас не заложит?

Фёдор потряс головой отрицательно. Шаповал задумался. Грудинин кряхтел от досады, что согласился на такое опасное приключение, и пил квас большими глотками.

—  А что же попроще ты себе не нашел девчушку, Фёдорко? — удивился Шаповал. — Вернутся твои батька с маткой, так отведаешь ты хорошего ремня. Да и мне достанется на орехи. Учудил! Никогда бы не поверил. Целуется Федя с дочкой самого Товстоногого! Ага, профессор, что скажете?

—  История знает массу примеров, — начал Грудинин лекторским тоном, — когда знатные дамы приближали пажей или худородных рыцарей. Вот, скажем, Иосиф был рабом у египетского вельможи Потифара, и супруга этого царедворца по имени Мемфис или Земфира, история точно не установила её имя, но факт, что схватила она Иосифа за одежду и говорит: «Спи со мной!». Как известно, Иосиф оставил свою одежду в руках потаскухи и сбежал голышом, не посмел согрешить с женой своего хозяина…

—  Помним, — перебил профессора старый рабочий. — И угодил в тюрьму тот Иосиф.

—  Галя нас не предаст, дядьку Ондрий, — горячо вступился за девушку Фёдор.

—  Хорошо, что та Галя к тебе неровно дышит, Фёдорко. Горжусь.

—  И я её полюбил, дядьку, жить без неё не могу.

—  Однако же, её и полковник любит, который из Америки, так, кажется, ты гуторил?

—  Галя не любит этого полковника. Она меня любит.

—  Значит, ты не так стоек, как тот Иосиф? — нахмурился коммунист. — Было у вас?

—  Да, было раз, дядьку Ондрий, — молвил Фёдор и тяжело вздохнул. А Грудинин и Шаповал, переглянувшись, с тревогой и недоверием на него уставились.

—  Ох! — тяжело вздохнул коммунист. — Ты труп, Фёдорко. Лучше бы ты лег под вагонетку с антрацитом. После вагонетки, случается, выживают. А после несовершеннолетней дочери начальника городского управления НКВД, никто не уцелеет. Прав я, Федул Фролович?

—  Фёдор Иванович рассказал, что Галя вытащила его из омута, — ответил Грудинин. — А так бы и не жил мой студент. Возможно, девушка и на сей раз спасет его. Это же пустая формальность с паспортами, а пламя любящих сердец может творить чудеса, рассеять любое мракобесие властей. И всего-то им повременить месяц-другой… Шуметь только не надо!

—  Гале в июле исполнится восемнадцать лет, — вставил слово Фёдор, виновато поглядывая то на Шаповала, то на Грудинина.

—  Вы, похоже, закоренелый романтик, профессор, — с сомнением покачал головой Шаповал. — Не состоите в партии? А и в партию вас не приняли бы, за излишний романтизм. Бежать тебе надо, Федя. Где хорониться намерены, профессор?

—  Подумываю, Ондрий Григорьевич, в Самарканд податься. Там сейчас прелюбопытнейшие раскопки начали мои московские коллеги… Только в Среднюю Азию все поезда через Москву. Боюсь, что меня там сцапают у первой же железнодорожной кассы. Столица! Чекистов в ней больше, чем простых жителей.

—  Возьмите с собой и Федьку! — потребовал Шаповал и подкрутил свои отвислые седые усы. — Я вам помогу, бедолаги. Я знаю, что на Ашхабад теперь пускают один эшелон и не через Москву. Надо вам на нём прокатиться.

—  Никуда я не поеду, дядьку! — возмутился Фёдор. — Я готов ответить за свой грех. Через месяц Галя станет совершеннолетней. Мы поженимся.

—  Хорошо, юнош! — согласно кивнул Ондрий Григорьевич. — До конца лета тебя краля пождёт. Все одно ей с тобой любиться не с руки. Экзамены, то да сё. Она поступит в институт, а уж осенью разберётесь со своими любовями. Теперь же беги! Растопчут тебя полковники. Тут не политика, тут баба втемяшилась. А это одному из вас — смерть. И этот один — ты. Против тебя и отец Гали, и тот ещё, который американец. Тот уж тебя точно не пощадит, милок!

—  Я думаю, что старый рабочий прав, — произнес Грудинин. — В чем-то я с ним готов и поспорить. Бесспорно лишь, что нам следует переждать. Ондрий Григорьевич будет посылать нам письма по адресу: Самарканд, Главпочтамт, Романову Фёдору до востребования. Ни один чекист не догадается.

—  Я должен попрощаться с Галей, — твердо сказал Фёдор. — Меня ведь не объявили ещё в розыск, как, вероятно, Федула Фроловича?

—  Прощайся на здоровье! Всё одно до воскресенья никуда не двинетесь.

—  Что это за поезд, позвольте осведомиться? — спросил Грудинин.

—  Новый маршрут, — ответил Шаповал. — В сороковом году только пустили. Называется «Рига — Ашхабад». Мы-то, деповские, знаем. Он через Орел следует. Только мало кто пользуется этим рейсом. Во всяком случае, по доброй воле. Не любят этот эшелон пассажиры.

—  Как это понимать? — удивился Грудинин.

—  Антисоветские элементы вывозят из Прибалтийских стран, — разъяснил Шаповал. — К сорок первому году не все ещё эстонцы и прочие латыши радуются вхождению их земель в СССР. Кто не восторгается, тех — в Ашхабад. В эшелоне половина вагонов теплушки. Охрана опять же есть. Несколько обычных пассажирских вагонов прицепили ради приличия. И для охранения, прежде всего. Никто этот поезд не проверяет.

—  Долго идёт он? — спросил Фёдор.

—  Тайны тут никакой нет, — ответил Шаповал. — Пятьсот восьмой номер маршрута. Так уж и прозвали его пятьсот-весёлым. Тащится долго. Выселенным торопиться особо некуда. — Железнодорожник призадумался. — Такие станции проходит, чтобы не соврать: Рига, Даугавпилс, Полоцк, Витебск, Смоленск, Брянск, Орел, Елец, Тамбов, Ртищево, Саратов. Через Волгу по новому мосту. Почти два километра. Вот так и покоряют природу коммунисты! И далее через Илецк к Аральскому морю, а там уж близко станции Средней Азии: Ташкент, Самарканд, Бухара, Ашхабад. Главное, что в Орле он утром в воскресенье. Из Белгорода до Прохоровки мы вас отправим на дрезине ночью в один из дней недели. Я не знаю, когда, только раз в неделю мы в Прохоровку направляем кое-какие запчасти для паровозов. Из Прохоровки до Орла сами как-нибудь. Там дизель ходит. Правда, в нем линейные инспектора проверяют документы. Я кошму вам тут брошу на раскладушку, профессор, и спите, горемыка. Здесь вас никто искать не будет.

—  А как быть с документами? — напомнил Фёдор. — Раз линейные проверяют.

—  Я товарищу профессору прекрасную бумагу сварганю. У нас в парткоме осталось удостоверение одного путейца-большевика. И евонный партбилет. Он умер. Так мы ещё не собрались эти документы, как положено, погасить. Неразбериха, преступное благодушие всюду, леность. Вот и ругает нас товарищ Сталин за это. А что поделать: не любит русский человек работать. А фотографий там нет… Только всё одно профессору надо бороду-то сбрить. Не встречал я ни одного путейца с профессорской бородкой. И хорошо бы водки попить вам, Федул Фролович, если внутренности допускают, все эти дни. Чтобы от водки глаза припухли, покраснели, нос посинел, и язык заплетался бы. Тогда милиционер вас от слесаря нипочем не отличит.

* * *

На рассвете Фёдор устроился в сквере, неподалеку от Галиного дома. Он знал, что Товстоногого забирает автомобиль, а Тракторина уходит на рынок за свежими овощами. И уж в понедельник обязательно. Не хотел Фёдор встречаться ни с Галиным отцом, ни с домработницей.

С астрономической точностью предсказанные события случились: к восьми часам подъехал черный лакированный лимузин «Паккард», и майор госбезопасности Товстоногий, которого по привычке Фёдор так и величал полковником, отбыл на службу. Но не один. Рядом с ним уселся в авто другой чекист в дорогой темно-зеленой форме старшего командного состава. «Вот я и узрел тебя, загадочный Эвергрин, — подумал. Фёдор. – Лик благообразный, высок, широкоплеч. Рядом с ним Галя хорошо смотрелась в ЗАГСе».

Тракторина выскочила из парадной и побежала по улице с двумя пустыми сумками так быстро, что Фёдор едва её не прозевал. «Галя должна уж проснуться! Надо поцеловать её на прощание. Но не более того!» — твердо решил Фёдор и позвонил в дверь.

—  Федя! Вот приятный сюрприз! — воскликнула Галя, открыв ему в халатике поверх ночнушки. — Удалось вчера спрятать профессора?

—  Не совсем ещё, но процесс пошёл, — ответил Фёдор. — Привет! Я по тебе скучал. А полковник Эвергрин ночевал в вашей квартире?

—  Я тоже скучала, милый! Ты встретил папочку и Игоря? Нет, Игорь Джоржевич прилетел на военном самолете ночью, и с шести утра они уже над чем-то колдуют с отцом. Только Веркин дедушка им уже не по зубам. Я рада. Так приятно наблюдать, как они плетут сети, а рыбка уже в другой речке… Ну, поцелуй же меня, любимый рапсод. Что ты застыл, как не родной?

Галина заключила юношу в свои объятия и уже не выпустила до тех пор, пока они не повалились на её пока не застеленную и даже ещё теплую кровать, пахнущую юным девичьим потом и чабрецом, как волосы Галины.

Потом они пили чай на кухне. Галя скоренько ополоснулась в душе и оделась в свое школьное платье с белым передничком. В школе должно было состояться последнее для выпускниц комсомольское собрание.

Федя хмурился и конфузился. Он негодовал на свою слабость, на очередную свою уступку их пока ещё преступной любви. Он впервые при свете дня видел так близко обнаженную красавицу не на холстах Боттичелли или Гойи, не в щелочку в дамской раздевалке на пляже. И сам он был совершенно наг и неожиданно нагл, целовал Галину всю, а девушка весело смеялась. Потом помутнение в мозгу и взрыв страсти, подобный взрыву крюйт-камеры пиратского фрегата, мгновенный и убийственный для всей команды. И только Фёдор и Галина выплыли, уцепились за необитаемый риф, дремлют, спасшиеся и утомленные борьбой со стихией любви, но понимают, что гибель их посреди бушующего океана страстей ужасна и неизбежна.

Галя молча выпила чашку чая и серьезно сказала:

—  Ты превратил меня, Феденька, в развратную и лживую женщину! Ни о чём другом я думать не могу, только о тебе, мой рапсод, и о нас с тобой! Слава богу, что уж экзамены позади. Провалилась бы непременно! Сегодня под твоим влиянием я в отцовском доме осквернила свою девичью постель, кроватку, в которой мне, наивной, снились розовые и целомудренные сны, как я вальсирую с очаровательным маленьким принцем — Щелкунчиком, и сама, как Дюймовочка, легка и простодушна. Это ужас, какой я увижу сон сегодня после того, что ты со мной сделал! Верка бы вопила: «Кошмар!» Ты виноват, циник и совратитель юных и глупеньких школьниц.

Фёдор угрюмо молчал.

—  Только зря торопился. Был суетлив и небрежен, — продолжала Галина свою нотацию. — Рина ещё не скоро явится, а тату, когда Эвергрин наносит «внезапный» визит в Управление, как правило, сутками с работы не приходит.

—  Тебе бы все шутить, Июлька моя! — возразил, наконец, Фёдор. — А мне не до смеха.

—  Ты меня разлюбил, Фёдор? Или я чем-то тебе не угодила? Так ты только намекни, я способная ученица. Ты же сам моему папане этим хвалился, что я способная! А я способна на всё в твоих объятиях.

—  Заниматься любовью на эшафоте, даже в выходной день палача, я не могу, — признался Фёдор. — Прости меня, мнительного, робкого. Я люблю тебя, но это выше моих сил.

—  Значит, по-твоему, я живу на эшафоте? И выросла тут, в доме палача, и тебя повстречала, искусителя!

—  Понимаешь ли, Июлька, ты притерпелась. А для меня любой предмет в твоем доме — окровавленный топор или орудие пытки с кусками содранной кожи. Умом я понимаю, что твой отец давно борется с врагами советской власти, которых почему-то всё ещё слишком много, но сердце не может с этим смириться. Дядя Ондрий рассказал мне, как его допрашивали подручные твоего отца в тридцать восьмом. С тех пор у него ногтя нет на мизинце! А зубы он вставил… стальные.

—  Чудовищно! Ты врёшь, клеветник, врёшь!

—  Галя моя! Если бы Степан Панасович узнал или догадался, в какую игру мы с тобой играем, то завтра же отправил меня к моим родителям в торосы северных морей. Только мои родители могут в любой день оттуда уехать, когда контракт их закончится, и они там хорошие деньги получают, а я уж никогда не вернусь. Потому что посмел глаза поднять на дочь самого майора госбезопасности Товстоногого.

—  Любовь для меня — не игра. Не понял, что ли? И вообще, если то, что ты минуту назад заставлял меня делать, задыхаясь от вожделения, называется «глаза поднять», то что же тогда …?

Галя завершила вопрос непечатным глаголом в стиле своей подружки Веры, потому что охи и ахи Фёдора её разозлили.

—  Игра или не игра, это уж мы решим, если не поссоримся, — примирительно сказал Фёдор, сильно покраснев. — Но только не здесь. Я тут становлюсь ватным петрушкой. Боюсь. Разве это стыдно, бояться начальника местного отдела НКВД? Я и медведя боюсь, и волков. Теперь боюсь воды. И ты меня разлюбишь, труса и слабака?

—  Нет, Федя, — повеселела Галина, — так легко ты от меня не отделаешься! В пятницу я приду к тебе и останусь до утра. И нас никто не разлучит, не заставит суетиться и спешить в твоем-то доме, и никто ничего не узнает.

—  Почему в пятницу? — удивился Фёдор.

—  У нас наметили выпускной вечер и бал совместно с мужскими классами.

—  Ты придешь до или после?

—  Вместо! — улыбнулась Галина. — Неужели ты можешь предположить хотя бы на секунду, что мне интересно, как безусые выпускники будут со мной танцевать, спаивать шампанским и, может быть, свои потные ладошки совать мне под юбку? Ну, Фёдор! Это после Воронежского моря и после сегодняшнего «поднятия глаз»? Кошмар!

—  Ты знаешь мой адрес? Давай, я тебе запишу…

—  Ах, Федя, Федя, — укоризненно покачала головой Галина. — Я давно этот адрес знаю, ведь я же дочь начальника Белгородского отдела НКВД. Какой же ты, в самом деле, «тормоз»!

—  Вообще-то, Июлька моя, — опечалился Фёдор, — я ведь зашел к тебе, чтобы попрощаться…

—  Нет, нет! — замахала ручками Галя, смеясь. — Я не согласна. Прощание вышло слишком кратким и чересчур официальным.

—  Я должен уехать.

—  Это связано с Веркиным дедушкой?

—  Ты догадалась, дочь майора госбезопасности, но прошу хранить все в тайне.

Фёдор приложил палец к губам.

—  Он ещё не скрылся из города, ваш профессор Грудинин? Напрасно. Эвергрин уже в Белгороде.

—  Я не скажу тебе, когда мы уедем с ним. Сам не знаю. Только запомни адрес, куда ты сможешь посылать мне письма: Самарканд, Главпочтамт, Романову Ф.И., до востребования. Никому не говори.

—  Постараюсь запомнить, — улыбнулась Галина. — Надеюсь, что до субботы ты ещё поживешь в Белгороде?

Они кратко, но изо всех сил, поцеловались на прощание. Потом Галя, облизывая искусанные и кровящие губы, поспешила в школу, а Фёдор — в университет. Там он встретил Шурика. Бойков сказал, что Вера утром пошла к себе домой, чтобы переодеться для школьного собрания. Всем его домочадцам внучка профессора очень понравилась. Она может скрываться у них в хате хоть сто лет.

на Комментариев нет:
Подписаться на: Сообщения (Atom)

Глава 8. Сватовство майора

Белгородская рапсодия. Игорь Эвергрин, старший майор НКВД. Оглавление. Предисловие к публикации в Интернете . Глава 4. Утро...

  • Предисловие. Preface.
              Приключенческий роман «Белгородская рапсодия» написан летом 2021 года. И в 2021 году роман опубликован в Издательском центре Полит...
  • Глава 2. Способные ученицы.
    Белгородская рапсодия. Глина Товстоногая, выпускница школы. Оглавление. Предисловие к публикации в Интернете . Пролог . Глава ...
  • Глава 6. Дама треф из Орла
    Белгородская рапсодия. Анна Матвеевна Рыбина. Оглавление. Предисловие к публикации в Интернете . Глава 3. Заплыв. Глава 4....