Белгородская рапсодия.
Глина Товстоногая,
выпускница школы.
Оглавление.
Предисловие к публикации
в Интернете.
Скачать книгу целиком для читалки в формате .PDF.
Download the whole book for your e-reader in .PDF format.
«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.
April 1941. The school graduates successfully pass their exams, drink wine out of joy, dance with their teacher, and kiss him.
В конце апреля Галя писала в школе контрольные сочинения по русскому и по немецкому. Фёдор не на шутку волновался за неё. Боязно было, если по правде, если уж начистоту, не за успехи своей воспитанницы, а за себя. Фёдор знал, что в их школе учителя справедливые и не будут давать поблажку даже дочери полковника-чекиста. А папа, если дочь принесёт домой «хор» или, не дай господь, «уд», выместит досаду на репетиторе.
Дверь Фёдору открыла Вера Грудинина, лучшая подруга Галины Товстоногой. Тотчас зааплодировала, закричала «Ура!». Галя и Вера были дома одни. Тракторина ушла куда-то по делам.
— Я должна его вознаградить! — взвизгнула Галя, выбегая из комнаты. — Ты ведь тоже так считаешь, Верунчик?
— Делай, Июлька! — скомандовала Вера и отступила на два шага.
Галя повисла на шее оторопевшего и онемевшего Фёдора и впилась в его губы своими тоненькими, но горячими губёнками. Фёдор почувствовал кончик языка Гали на своей десне. Эта девчонка, оказалось, наполнена приятными сюрпризами!
Через мгновение, показавшееся им обоим вечностью, Галя отпрянула, залилась краской, прошептала:
— Извини, Фёдор Иванович! Я не нахалка. Это Верка-дура мне нашептала. А я и послухала её – дурепа ще бильша… [Дурочка ещё большая - (укр.)]
Федя ничего не ответил, приходя в себя. И тут Галя улыбнулась и разорвала напряженное молчание задорным криком:
— «Отл» и ещё «отл»! И за грамматику тоже «отл». И за «немиш» устно тоже «отл»! И нас теперь, отличниц, до самых экзаменов освободили от занятий. Будем отдыхать и веселиться! Вот за это и спасибо тебе, Пифагор! Ой, не Пифагор, а Сократ. И сказала я это «спасибо» тебе чисто по-женски. Не сердишься?
— Да что уж, — смутился Фёдор. — Я не против. Приятно, когда за труд вознаграждают, кто чем может, посильно, так сказать.
— Ему понравилось! — засмеялась Вера и запрыгала. — Понравилось! Понравилось! Значит, ты умеешь, Июлька! А врала-то, что никогда не пробовала целоваться по-настоящему! А я тебе не поверила. Уж к восьмому-то классу все девчонки это пробуют.
— Поздравляю! И у тебя, Вера, тоже только «отлы»? — улыбнулся Фёдор.
— Есть и «хоры», — опустила глаза Вера, продолжая улыбаться губами. — Просто мы с Тарзанчиком не только и не столько занимались орфографией, а больше — спортом. Идёмте, друзи! [Друзья - (укр.)] Чайный стол уже накрыт. Сейчас и музычку включим, патефончик. Даёшь веселье!
Вера метнулась в столовую, сконфузившись, потому что догадалась, что разболтала лишнее. Фёдор сполоснул руки в кухне и присоединился к девочкам.
А на столе-то чаем и не пахло. В центре возвышалась зеленоватая бутылка «Южной ночи», вокруг открытые баночки с черной и красной икрой, тонкие ломтики ветчины, белый батон и фигурно нарезанное сливочное масло.
— Мне от легких черная икра показана, — объяснила Галя. — Тату меня этой икрой замучил. Стукнет мне восемнадцать, я ему строго прикажу — только картошку подавать мне к завтраку.
Вера являла собой полную противоположность Галины. Невысокая, но крепко сшитая, коротконогая, но подвижная и бойкая, темноволосая, но с бледными круглыми щечками и немного раскосыми темными глазами, Вера казалась бы младшей, но сводной сестренкой Галины, и лишь до той поры, пока не раскрывали девушки рты. Вера изрекала отрывисто, как будто уже думала о другом, тоном, не терпящим возражений, а Галя предпочитала длинные фразы, певуче растягивала слова. Начиная фразу, задумывалась, чем бы завершить. Галя любила петь старинные романсы, Вера обожала громко декламировать стихи Маяковского. Галя с детства мечтала стать учительницей и нянчить деток. Вера мечтала выучиться на лётчицу и уж если работать, то со станками и машинами.
«Дети, — любила повторять Вера, — это крикливое и хулиганистое отродье. Я такой же была всегда и теперь желаю навсегда разбить это кривое зеркало».
— Степан Панасович не будет доволен, — предостерег Фёдор, когда Вера попросила его откупорить бутылку.
— А мы не скажем ему! — успокоила Фёдора Вера. — Икра без вина в горло не полезет. А пустую бутылку ты, Сократ, с собой унесешь. Я придумала.
— Это Шурка-болтун вам мое школьное прозвище открыл? — проворчал Фёдор. Ему не очень нравился легкий и приятельский тон, который сегодня взяли девчата.
— Нет, это мы сами скумекали! — рассмеялась Вера. — Ну, наливай же, тормоз паровозный!
— Значит, Саша сегодня на соревнованиях? — уточнила Галина. — Вчетвером нам было бы веселее. Или я не права, Верунчик?
— У Тарзана каждую неделю какие-нибудь состязания или тренировки, — хмыкнула Вера.
— Да, Бойков готовится к городским соревнованиям по плаванию, — ответил Фёдор. — У него уже есть юношеский разряд. Если в июне на областных войдет в тройку лучших, присвоят и взрослый. За что же пьем? За ваши последние школьные деньки?
— Ну, уж нет, — возразила Вера. — Считаю, школа — уже день вчерашний! Выпьем за любовь!
— Не смейся над нами, дурами, Фёдор Иванович, — извиняющимся тоном произнесла Галя. — И не думай, что мы беспробудные пьяницы и распутницы. Верка шутит. Сегодня наша первая взрослая выпивка. На Новый год шампанское не в счет. Мы так уж решили с Верой, как ближайшие подруги, что должны за порог школы выйти настоящими взрослыми. Все попробовать, получить науку во всем. Может быть, даже в любви…
Галя густо покраснела.
— Долой условности! — воскликнула Вера и расстегнула крючочки на воротнике коричневого школьного платья. — Дайте мне вздохнуть полной грудью. Ведь у меня уже есть грудь, а, Фёдор? Узрел и покраснел! Значит, есть! Пьем за любовь!
Девочки осушили свои чашки до дна, а Федя лишь пригубил. Он не забыл, в чьём доме затеяли они молодежную вечеринку. Пили вино из чайных чашек ради конспирации, если вдруг вернется Тракторина.
Родители высылали с севера деньги Феде, но хранил их его опекун, дядька Ондрий. Так его мама захотела, а Фёдор и не возражал. Ондрий Григорьевич без особого запроса выдавал студенту суммы, даже иногда собственные грóши добавляя, если вдруг требовалось на покупку чего-нибудь необходимого и дорогого, например, фотоаппарата, хорошей гитары, мощного всеволнового радиоприемника. А вот на черную икру деповский слесарь Шаповал, скорее всего, денег бы не ассигновал. Фёдор с большим удовольствием лакомился экзотическими деликатесами со стола полковника Товстоногого. Все-таки за четыре «отла» он заслужил не только поцелуй ученицы!
Особенно понравились Фёдору дальневосточные крабы в плоской консервной банке. Они пахли морем, а не гнилью и тиной, как вареные раки в вокзальном буфете. На синей бумажке вокруг банки сверкали серебряные буквы «CHATKA».
— Снатку в простом сельпо не купишь! — протянула Вера. — Это Галкин тятька в спецмагазине берет.
— Вообще-то «Чатка», — поправил Веру Фёдор. — Эти банки в Америку экспортируют, и подписали «Chatka», что значит «Камчатские крабы».
— Какой он у тебя умный, Галя! — восхитилась Вера. — Всё-то знает, наверное, всё уже и попробовал? А у нас же в школе завуч Снаткина. Так, может быть она, если уж по правде, тоже Чаткина или даже Кукурузова-Початкина. Скажи тятьке своему, Июлька, пусть проверит. Подозрительная гражданочка!
И девочки засмеялись так, что никак не могли остановиться. Вино подействовало.
Потом Вера пристально поглядела на Галю и спросила Фёдора:
— Товарищ учитель, а что наука говорит нам вот по какому важному для девушек вопросу? Правда ли, что если лишить девушку её невинности, то она перестает расти? А иначе все люди растут до двадцати пяти лет.
Фёдор поперхнулся, глотнул вина из чашки, собираясь с мыслями.
— А он у тебя ведает, Июлечка, вообще, что это такое «лишить невинности» и как это вообще делается? — продолжала смеяться Верочка. — Ты бы его немного просветила, подруга.
— Предоставляю эту возможность тебе, Верунчик! Из меня плохой воспитатель взрослых парней. И ты, я вижу, уже неприлично назюзюкалась, подружка. Язычок-то прикуси!
— Ну, ты, Галочка, вообще подумай об этом средстве, а то ты растешь, дылда, очень быстро, скоро дотянешься до крана на вокзальной водокачке, — продолжала шутить Вера, не обращая внимания на то, что вогнала в краску и Галю, и Фёдора.
— Зато ты, Верочка что-то резко расти перестала. Поздравить тебя?
Девчонки перешучивались и хохотали, предложив Фёдору выпить глоток за искусственное прерывание роста его учениц.
Фёдор закусил крабами. Таким блюдом надо восхищаться, пока не обветрилось!
— Кушай, кушай, умник, — похвалила его Вера, неизвестно почему подмигнув. — Мальчикам крабы полезны для общего здоровья! — И предложила. — Всё! Допиваем вино и начинаем танцевать. У Товстоногих такие есть пластинки! Нигде таких пластинок ты не найдешь, Фёдор! Американские! Настоящий джаз. Это Игоря Джоржевича подарочки нашей Июльке. Он, этот загадочный Эвергрин, к Июльке неровно дышит. Очень смешно.
Девочки, не дожидаясь Фёдора, допили сладкое вино и осовели. Как говорится, немного перебрали. Требовалась физическая зарядка. Фёдор закрутил до отказа ручку патефона. Поставили для пробы американский джаз. Резкая и быстрая музыка была непривычна уху советских комсомольцев. Да и не очень-то умел Фёдор танцевать фокстрот. Девчонки стали в пару и прошлись несколько раз по столовой, закружились, споткнулись и, хохоча, повалились на диван.
— Придется и сегодня тебе потрудится, Фёдор Иванович, — утирая слезы безудержного веселья, молвила Галина. — Без мужской опоры мы в таком состоянии танцевать не способны.
Галя подняла со стула Фёдора. Они попробовали попасть в такт фокстрота, но не получилось. Вера обняла стул, повела его, как партнера, но и стул не помог ей насладиться танцем.
— В этом доме есть продукция Грампласттреста? — шутливо спросила Вера. — Или же только пена загнивающего капитализма присутствует. Напишу донос!
— Не трудись, подруга. Отец придет, ему и нажалуешься, — успокоила Веру Галина. — Начальник городского отдела энкавэде собственной персоной.
Федя опять завел патефон, Галя достала пластинки в скромных серых конвертах, а не пестрых и глянцевых, как заморские.
— Вот что, милые мои, — потребовала Вера. — Я не буду со стулом упражняться. Давай уж, Июлька, с нашим единственным мужчиной танцевать по очереди. И уступи мне свои босоножки, которые с каблучком, иначе я до плеч этого гиганта, Феди твоего, не дотянусь.
— Ха! — ответила Галина. — Я тебе не только босоножки отдам, хотя они, кажется, тебе великоваты, но и Фёдора можешь использовать, пока твой Шурик плывет к вершине спортивного Олимпа. Никакой этот Фёдор не мой. Успешно погрызли с ним вместе гранит науки и баста. Подумаешь! Раз один поцеловались! Да и то при всех и без всякого аппетита.
Вера не воспользовалась великодушием подруги. Заявив, что если одна лишь девушка будет танцевать с Фёдором, то быстро вспотеет и пропахнет, и юноша лыжи прочь навострит, Вера уступила первую песню хозяйке дома. И Фёдор, успевая в перерывах, пока подруги менялись босоножками, крутить заводную ручку патефона, пьянел без вина, кладя ладонь на тонкую и горячую талию Июльки. Он боялся, что успехи дочери в школе побудят полковника Товстоногого закончить дополнительные занятия с репетитором. Они с Июлькой расстанутся, может быть, навсегда. А не хотелось.
Поставили «Силуэт» в исполнении Клавдии Шульженко, потом «Голубку», потом ещё что-то цыганское. Зазвучали песни в исполнении Вадима Козина. Когда запустили новейшее танго «Осень», подошла опять очередь Веры. Девчонка обвила руками шею студента, приказав держать себя за талию, а не за плечи, не за кисти рук, как школьники, прижалась к партнеру своим мягким животиком, а ушком — к его плечу. Фёдору стало стыдно. Так танцевать с подругой своего хорошего товарища не позволяла ему комсомольская совесть. От темной толстой косы внучки профессора Грудинина пахло незнакомо и вкусно, и Фёдор, испытывая ужасную неловкость, ощутил стыдное вожделение.
А озорная Вера, стуча каблучками по паркету, не смущалась, только, заметив, как Фёдор пытается отстраниться, пробормотала равнодушно:
— Крабы? Да, я тоже чувствую, как они зашевелились.
Фёдор попробовал отодвинуться от Веры на «пионерское» расстояние, как до этого танцевал с Галей, но Вера не позволила, утешив партнера:
— А ты что ждал? Это же крабы, не манная кашка, Сократ! Жмись, не боись!
Галя сокрушенно покачала головой, наблюдая их возню, потом вдруг спохватилась и сгребла тарелки со стола, понесла их на кухню, включила воду. Прибраться решила, потому что скоро должна была вернуться Тракторина. И вдруг отец закончит работу сегодня раньше обычного? Пусть уж лучше на столе он увидит оставшиеся три чашки с чаем, не пахнущие вином.
Когда Козин дошел до слов «тебя я умоляю, слова любви стократ я повторю», Вера посуровела, дотянулась до уха Фёдора и шепотом потребовала:
— Ну-ка, поцелуй меня, да покрепче! Быстренько!
— А как же твой Шурик?
— А ты не говори ему ничего, не надо! А я — могила.
— Тебе не совестно, Вера?
— Мне хочется, Федя, я ведь тоже крабами закусила. Я пьяная! Я жду, давай!
Фёдор снова отодвинулся от Веры, снял её пружинящие руки со своей шеи.
— Ты не Сократ, Федя, ты точно — тормоз паровозный, — с сожалением вздохнула Вера. — Никто бы и не узнал. Конечно, я в простом школьном платье, а Галочка такая нарядная!
— Вера, не в этом же дело! — крякнул Федя. — Ты красивая, но…
— Я догадалась! Ты в Июльку втюрился! — воскликнула Вера. — Ага, попался! Галочка, иди-ка сюда…
— Не надо. Вера! — взмолился Фёдор. — Вы, девчонки надо мной насмехаетесь. Ни к чему это. Уши бы вам надрать, озорницам! Пойду я лучше уж.
Но захмелевшую Веру остановить было непросто.
— Что тут у вас творится? — спросила Галя. — Ещё же песня не допета.
— Твой учитель к тебе неровно дышит! — заплетающимся языком поведала Вера. — И со мной целоваться он не желает! Ну, не желает он со мной целоваться! Вообрази, Июлька! У тебя новый обожатель! Все тебя обожают. А меня — только Тарзан. И немножко дедушка…
— Это всё неправда! — смутился Фёдор и отвернулся к окну. — Вернее, не всё — правда…
— Значит, ты хочешь с Верой поцеловаться? И это правда? — смешливо уточнила Галя. — Или же неправда в том, что я тебе нравлюсь, Фёдор? Неужели, по-твоему, я некрасивая?
— А я его не достойна! — продолжала жаловаться Вера. — А ты, Июлька, его достойна? Вы — пара, пара!
Внутри патефона щелкнул рычажок автомата, мелодия закончилась, и диск остановился, заставив неприятно скрипнуть стальную иглу. Вовремя! В дверном замке заворочались ключи.
— Ахтунг! — воскликнула Галя. — Отшутились! Жизнь поворачивается к нам своей банальной личиной. Кажется, это не тату, а всего лишь Рина! Значит, в нашем городе на два расстрела будет меньше.
— На три расстрела! — поправила подругу Вера. Это ты во всем виновата! Напоила школьницу! И отдала меня на растерзание этому паровозному тормозу! И ты бы только видела, как он меня тискал! Боже мой! Это какой то кошмар! Тискал, тискал! Не отпирайся, тормоз.
— Привет, девчата! — крикнула из прихожей Тракторина.
— Я домой пойду, — капризно пробурчала Вера. — Все настроение мне испортили! Позвоню деду. Пусть встречает. Уже смеркается.
В дома белгородцев уже провели телефоны, но пересчитать их можно было без особого труда. Конечно, телефон стоял в кабинете Степана Товстоногого, даже два телефона. Один аппарат был связан напрямую с Курским областным управлением НКВД. И некоторые профессора Педагогического института тоже получили связь со всем миром по проводам. В их числе и Федул Грудинин.
— Тебе лучше на деда не дышать, — осторожно посоветовала Галя. — Мы с тобой по неопытности назюзились. Старший товарищ виноват. Фёдор, ты должен был нас остановить. Скорее прячь бутылку в свой портфель. И слава богу, что мы не пробовали курить. Ринка батьке моему настучит всё равно. Ждите его ночью с обыском!
— Не надо беспокоить профессора, Вера, — сказал Фёдор. — Я провожу тебя до дома. Я знаю, где живет Грудинин. Это недалеко от университета.
— Я бы и одна не заблудилась! — Вера гордо задрала подбородок. — Без провожатых обойдусь. Впрочем… Ты не возражаешь, Июлька?
— Если Федю ты прихватываешь, то, по крайней мере, оставь мне мои босоножки, — развеселилась Галя.
— По какому случаю пируем? — полюбопытствовала Тракторина, едва зайдя в столовую, уловив запах винного перегара. — Кажется Первомай ещё не завтра?
— Отметили наши отличные успехи в школе, Риночка! На двоих у нас шесть «отлов» и два «хора» — похвасталась Галя. — Теперь будем отдыхать до начала выпускных.
— Степан Панасович обрадуется, — заметила Тракторина. — Приходите к нам в воскресенье, Фёдор Иванович, хозяин и вам спасибо скажет. Теперь вы у него на хорошем счету, а это важно!
Федя поклонился Тракторине и Гале и удалился следом за Верой, которая накинула на плечи свою старомодную темно-вишневую шерстяную шаль. Некоторое время они с девушкой шли молча. И не к её дому. Побродили по узким старым улочкам в центре Белгорода, которые после Великой Октябрьской социалистической революции уже дважды поменяли свои названия.
Большевики удаляли память о старом мире из городских топонимов, давая улицам имена известных революционеров, в том числе и здравствующих. К тридцатым годам открылось, что из здравствующих революционеров многие, если не все, оказались врагами народа. Врагов отправили в мир иной, а в названиях улиц и площадей решено было увековечить память о писателях и деятелях культуры, преимущественно старорежимных. Маяковский, Есенин, Горький только что «угомонились». Они относились к революционной плеяде. Их имена появились на уличных указателях. Прочие же здравствовали. Кто мог гарантировать, что эти корифеи пера и нотного стана не отчебучат вдруг что-нибудь антисоветское? В ход пошли Пушкин, Лермонтов, Тарас Шевченко, Антон Чехов и Лев, наш любимый, Толстой. Последний хоть и был графом, но предан анафеме церковниками, что, само по себе, казалось подвигом в глазах высокого большевистского начальства. А как иначе? Не возвращать же улицам, второпях названным в честь троцкистов и уклонистов, а также военачальников-заговорщиков, какие-нибудь ветхозаветные «Троицкая», «Богородицкая», «Крещенская»!
— Голова кружится, — нарушила тишину Вера. — Зря мы эту бурду выхлебали.
— Я думаю, Вера, что в Советском Союзе столько винограда не созреет, чтобы наполнить вином все батареи бутылок, которые видим мы в гастрономах, — произнес Фёдор.
— Как это верно! Мыслитель! Сократ! — фыркнула Вера. — Ты забудь всё, что мы натворили и наболтали, Фёдор. Не обижайся на нас с Галей, что «тыкали», обращаясь к тебе, учитель. Мы тебя, может, чем-то оскорбили? Хотя, как мне показалось, крабы тебе понравились и подействовали… Пойми, мы вернулись из школы обозлёнными.
— Что же в школе стряслось?
— Досадно нам получить такой подарок властей к Первомаю.
— Ты это о чем, Вера? — спросил Фёдор.
— Разбили классы на мальчишечьи и девчоночьи, — развела руками Вера. — Будто ты не знал? А с нового учебного года сделают школы женские и мужские. Нас с Галей такая беда не коснётся. Считай, мы — студентки уже, но за державу обидно. Почему надо отдельно рассаживать мальчиков от девочек? Может, Правительство полагает, что мы, девочки, тупее мальчиков? Или же само Правительство отупело? И что же товарищ Сталин не окоротил Наркома просвещения?
— Не говори так, Вера! — потребовал Фёдор. — Партия и Правительство ошибиться не могут. Народ знает, это делают ради укрепления нравственности.
— Двадцать лет учились совместно, никого не колебало! — возмутилась Вера. — И вдруг решили нравственность насаждать. Можно подумать, что только в школе у парней есть время и место с девочками … !
И Вера завершила свою гневную тираду таким срамным глаголом, что Фёдор даже споткнулся и закашлялся. Но ответил:
— Похоже, раздельное обучение тебя и в самом деле сильно потрясло. Галя тоже так переживает?
— И это забудь, Фёдор Иванович, ну, что я тут спьяну болтаю, — усовестилась Вера. — Я груба, понимаю, но честна. Не похожа на внучку профессора? Это не дедушка меня таким словам обучил, конечно. Жизнь научила… Иной раз, выпердится какое-нибудь смешное словечко, так и Шурик меня за это журит. Вы с ним интеллигенты, без двух месяцев учителя! Как считаешь, у Шурика ко мне серьезное чувство? Ты же его близкий друг. Он сам мне это открыл, похвастался. Говорит, вот вы какие с ним.
Вера подняла руку и показала Фёдору сдвинутые указательный и средний пальцы.
— А про любовь, брешет мне, наверное, как все мужики, пока своего не добьются, — закончила Вера и пристально поглядела на Фёдора.
— А ты-то, ты-то, Верочка, любишь ли его? — испуганно переспросил Фёдор. — Вы же с Галей совсем ещё юные. Много вы в жизни не понимаете! Вам институт закончить надо…
— Ты не ответил на вопрос, — перебила Фёдора Вера. — Хочу знать, серьезный парень твой Шурик или так, Тарзан для увеселения девок и баб? Всем вам лишь … хочется, а о строительстве семьи, пусть жена думает!
Вера опять вставила крепкое словцо в свою тираду, смутилась, приложила палец к губам, а другой рукой сделала жест, будто вырывает из уха Фёдора неприличное звукосочетание.
— Александр остепенился за последнее время, — сказал Фёдор. — И всё же я тебя должен остеречь. Если ты по характеру ревнива, то лучше тебе с ним не связываться. Он любит хвастаться и любит женщин, нередко бывая с ними жесток. Хотя, по-моему, к него доброе сердце.
Вера опять надолго замолчала, обдумывала сказанное Фёдором.
— Вот уже и мой дом, — вздохнула она, когда они перешли через железнодорожные пути и оказались в квартале сталинских новостроек. — С тобой, парень, самый длинный путь кажется коротким. Теперь иди. Тут хулиганы не водятся. Мозги у меня проветрились. И чуть не забыла. Галя в тебя влюблена не на шутку.
— Да не свисти, раз уж протрезвела, — грубовато отрезал Фёдор. — Кто я ей? Случайно мелькнувшая тень в её яркой жизни. А другой жизни у нее и быть не может при таком-то бате.
— А вот и нет! — заупрямилась Вера. — Ты с виду парень взрослый, а ничего не просекаешь. Галя приглашает нас в поход на Воронежское море. Первое и второе мая — выходные же дни. Поживем в палатке. Лучше узнаем друг друга. И Шурика возьмем, разумеется. У тебя есть же гитара, я знаю. Ночь у костра сближает. Ты не находишь?
— На поезде туда поедем? — удивился Фёдор.
— Зачем на поезде? — улыбнулась Вера. — На авто! Галкин тату каждый выходной гоняет служебную «эмку» в Воронеж за секретной почтой. Галя уговорит его. Вместо офицера-курьера посадит полковник в «эмку» нашу четверку. В среду вечером мы приедем на море, а в субботу утром водитель нас заберет. И к вечеру мы уже будем в Белгороде. Две ночи ты будешь рядом с Июлькой, и судьба предоставит вам достаточно времени либо надолго подружиться, либо окончательно поругаться.
— А так можно: на служебном авто, да на море?
— У Галкиного папашки всё можно. Степан Панасович ради Июльки и Кремль подвзорвёт!
— Девчонки! — Федя отрицательно покачал головой. — Вы всё на свете позабыли. Нельзя нам с Сашей, да и вам тоже. Первого мая все идём на демонстрацию. И вас, выпускниц, обязательно привлекут тоже. Время-то какое, в мире тревожно. Комсомольцы должны единым строем… Ну, ты всё сама понимаешь, я не должен повторять! А второго и третьего мая наш факультет участвует в военно-патриотическом забеге и сдаче норм ГТО. Я — комсорг, должен всей этой бодягой руководить.
— Верно, всё мы, дуры, напутали! — Вера даже присела и хлопнула себя по бедрам. — Скука смертная в этом виновата. Ну, а что ты скажешь о восьмом и девятом июня? В пятницу седьмого у нас второй экзамен, а третий будет лишь в среду одиннадцатого. Суббота и воскресенье на воле… В понедельник вернемся в свои клетки!
— Пока так надолго я не загадываю. Защита дипломов у нас в конце июня, и государственный экзамен тоже. Пожалуй, можно и на море сгонять. А что же скажет полковник Товстоногий?
— Вы хорошие ребята, не гопники, — обрадовалась Вера. — С вами он свою дочь отпустит хоть в самый Крым.
Вспорхнула девчонка и полетела домой, помотав в воздухе своей толстой темной косицей. Повернулась, кокетливо по-цыгански помахала красноватой шалью Фёдору и устремилась к дому уже без оглядки.
Комментариев нет:
Отправить комментарий