Белгородская рапсодия.
Федул Грудинин, профессор.
Оглавление.
Предисловие к публикации
в Интернете.
- Глава 2. Способные ученицы.
- Глава 3. Заплыв.
- Глава 4. Утро на природе.
- Глава 6. Дама треф из Орла.
- Глава 7. Эшелон до Ашхабада.
Скачать книгу целиком для читалки в формате .PDF.
Download the whole book for your e-reader in .PDF format.
«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.
June 1941. Fyodor Romanov and professor Fedul Grudinin are planning to hide from their pursuers in Samarkand. Fyodor´s last romantic date with Galina. The girl promises Fyodor that they will get married as soon as she finishes school.
Профессор Федул Фролович Грудинин только что вернулся из очередной своей поездки на места раскопок. В мае он визировал Ольвию, которая ещё до рождества Христова процветала в устье Днепра. Там на десятилетие растянулись археологические раскопки. Грудинин всегда привозил из экспедиции какие-то черепки, наконечники стрел, медные и даже серебряные украшения. Он изучал их вечерами, описывал, располагал в хронологическом порядке. Потом всё возвращал в музей в Москву со своими комментариями. В июне профессор участвовал в делах университета, оппонировал на защите дипломов, задавал каверзные вопросы во время государственного экзамена, отбирал лучших студентов для научной работы.
И очень удивился профессор, что в выходной день не застал внучку дома. Нашёл лишь записку, что уехала девчонка на берег Воронежского моря с друзьями до вторника.
И только начал гадать профессор, ругать ли внучку за легкомыслие, или этот её поход — проявление профессорской наследственной тяги к путешествиям, а за доставшиеся от отцов и дедов качества характера ругать бесполезно, как раздался звонок у входной двери. Это Вера так торопилась, что не могла отыскать ключ в своем походном рюкзачке. Вместе с Верой предстали перед хозяином квартиры два его студента: Саша Бойков и Фёдор Романов. Это были хорошие студенты, комсомольские активисты, спортсмены, не пьяницы, но и не слюнтяи.
— Федул Фролович, — обратился к профессору Фёдор Романов. — Здравствуйте! Хорошо, что мы вас застали. Важное дело.
— Ты выслушай их, дедушка, — вмешалась Вера, — не перебивай, не сердись. И лучше присядем. Как твоё сердце, дедушка?
— Да я, собственно, и не собирался сердиться, — буркнул Грудинин. — Сердце постукивает. Ты-то, Верунчик, с которым из них дружишь? В походе поссорились, что ли, раз вернулись до срока?
— Дедушка, не во мне дело, а в тебе! — взмолилась Вера. — Моё дело ещё не подписал папаня Галкин, а твоё у него на столе, в НКВД. Дело, ты понимаешь, дедушка, де - ло!
— Бред! — развел руками профессор. — Проходите, молодые люди. И отвечайте, как на духу, чем мою внучку опоили? Что за шутки в постный день?
— Мы не шутим, Федул Фролович, — сказал Шурик. — Вера со мной дружит, и, надеюсь, мы с ней будем долго дружить. Кроме чая ничего мы не пили. Немного озерной воды, может быть, хлебнули. А вам оставаться здесь нельзя ни минуты. Рина предупредила нас, что за домом заранее устанавливают слежку. Органы знают, что вы в квартире, профессор.
— Давайте-ка присядем, коллеги, — пробасил Грудинин. — Рину какую-то приплели. Ринос — это носорог, как всем известно.
— Тракторина — наша подруга, — пояснил Фёдор. — Она помогает нам, хотя сама, вероятно, из «органов».
— Тракторище — подходящее имечко для чекистки! — восхитился Грудинин, сохраняя шутливый тон. — Не носорог, так трактор «Фордзон». Хотя и мое имя — Федул — совсем уж анахронизм. Чем я мог провиниться перед чекистами?
— Федул Фролович, мы просим вас сейчас же скрыться из Белгорода, — сказал Фёдор. — Я вам после объясню, как мы дознались об опасности. Только завтра может быть уже поздно. Каждая минута тут играет роковую роль.
— Предлагаете обмануть НКВД? Ушмыгнуть? — удивился Грудинин. — От комсомольцев ли слышу? Ох, ребята, не в моём возрасте кидаться в бега. Органы разберутся. Я для кремлевских мечтателей совершенно безопасен, даже заграничных контактов не имею. Я — белгородский профессор, не москвич, не ленинградец. Провинциал! Что им от меня нужно? Моя кафедра? Так я хоть завтра на пенсию удалюсь.
— Для начала, профессор, я предлагаю вам пожить у меня, — продолжил излагать план бегства Фёдор. — Посоветуемся с дядькой Ондрием, как лучше из Белгорода исчезнуть. Он человек рассудительный, с чекистами знаком.
— А за Верочкой кто же приглядит? Я должен позвонить племяннице.
— Никуда звонить не надо, профессор, — перебил Грудинина Саша. — О Вере я позабочусь. У меня сестра, родители, бабки. Есть в нашем доме, кому Верочку блюсти, не сомневайтесь, Федул Фролович. Верочка со мной не пропадет и к нам в институт поступит, ручаюсь…
— Не хочу я бежать, как проворовавшийся счетовод, друзья! Дело какое-то сочинили. Проспитесь, туристы!
— Дедушка, не сопротивляйся, — вмешалась Вера. — Это серьезно, очень серьезно. Ты переждёшь на каких-нибудь дальних раскопках. Ребята скажут в ректорате, что ты в Ольвии. Запутаем следы.
— Что-то я не припомню, сбежал ли хоть один враг от чекистов?
— Троцкий, Федул Фролович, — сказал Фёдор. — Он из Абхазии в Турцию перебрался, а уж оттуда в Мексику. Смывались, вероятно, и другие, кто не дурак, но это государственная тайна.
— Я не Троцкий, молодые люди, я не миллионер, чтобы пережидать ураган в Париже.
— Дедушка, возьми из дома все деньги, — распорядилась Вера. — Я как-нибудь пока с Шуриком, а после свяжусь с тетей Ксенией в Киеве. Мне-то ничего чекисты не сделают! Я их не боюсь.
— И я не боюсь, внученька! — Федул Фролович погладил девушку по макушке, как маленькую. — Я старый, а старость — это ступенька в вечность. А побег — это уже признание вины.
— Не побег, профессор, — поправил Грудинина Фёдор. — Мы предлагаем вам уехать по своим делам. Не от допроса сбегаете, не из-под стражи, и повестку вы ещё не получили. Так ведь? Нет повестки — нет и нарушения социалистической законности. Хотя «берут» у нас без предупреждения. А вы, Федул Фролович, предупреждены.
— Я надеюсь, Федул Фролович, что вы будете первым, кто не ждет мясника, как блеющий ягненок, а покажет дулю органам, — сказал Саша. — Если молчат ягнята, их волк не найдёт. Короче, оставим философию. Предупрежден, значит вооружен. Ягнятам приказ: молчать и бежать без оглядки.
— Пожалуй, соглашусь. Praemonitus, praemunitus Предупреждён - вооружён (лат.).. Это даже увлекательно, словно перечитываю Жюль Верна или Майн Рида, — произнес Грудинин. — Одобряешь, внученька?
— Одобряю, дедушка, одобряю! — захлопала в ладоши Вера.
— Тише! Ради бога, тише! — потребовал Фёдор. — В доме есть женское платье, которое подойдет вам, профессор?
— Верочкины наряды. Я слишком грузен, друзья мои, чтобы маскироваться под школьницу! — улыбнулся Грудинин. — Хотя в сундуке всё ещё хранятся старые тряпки теток и бабок. Это были дамы в теле. Может быть, пригодятся для нашего карнавала?
— Я поищу, дедушка! — воскликнула Вера. — Шурик, помогай!
— Какой-нибудь шалью закутаем лицо, — посоветовал Фёдор. — Ваша борода, Федул Фролович, не идёт ни тетке, ни бабке.
— Ой, халтура! — расстроился Фёдор, когда профессор Грудинин, как романтический гимназист, намеревающийся в платье дуэньи проникнуть в дом сеньориты, облачился в старомодный салоп девятнадцатого века. — Не верю! Ссутультесь, Федул Фролович, словно бы у вас радикулит. И ногу подволакивайте, как будто страдаете ишиасом. Я немного понимаю в медицине. Семейное! От родителей передалось, пока был школьником.
— Да, Ваню Романова, терапевта, половина Белгорода знает! — согласно кивнул Грудинин.
— Возьмите деньги и документы, профессор, — сказал Шурик. — Похоже, что документы вам не очень понадобятся. По документам вас и выследят. Задача!
— Сделаем так, — предложил Фёдор. — Первыми выйдут Вера с Шуриком. Если заметят подозрительных на лестнице или в соседних подъездах, то на углу дома пусть поцелуются. Если нет, то дуйте, ребята, к Шурке и сидите тихо. Завтра в университете встретимся. А я ещё зайду сегодня вечером к Гале, разведаю, что-нибудь. В любом случае, предлагаю держать связь через Шаповала. Шурик знает адрес Ондрия Григорьевича.
Федул Фролович и Фёдор с тревогой следили за парочкой, которая неспешно и боязливо озираясь, двигалась вдоль подъездов. Вот они свернули за угол, не поцеловались.
— Наша берет, профессор! — обрадовался Фёдор. — Возьмите меня под руку, как будто вы моя хворая и хромая бабушка. Дойдем до железной дороги, там уж этот маскарадный костюм можно оставить. Главное: горбиться и ногу подволакивать.
— Вот ввели вы меня во грех, детки! — возмутился Грудинин. — А ещё комсомольцы!
Без особых приключений добрались они вдоль железнодорожной насыпи до трёхэтажных новостроек, предназначенных для деповских рабочих и путейцев. Там же и Федя был прописан с родителями, а теперь один. В квартире напротив жил друг его отца, старый коммунист Ондрий Шаповал.
Фёдор позвонил в дверной звонок. Ондрий Григорьевич отворил и удивился, увидев за спиной Феди могучую фигуру незнакомого старика.
— Дядьку Ондрий, мы к тебе, — сказал Фёдор. — Будь здрав. Посоветоваться хотим. Не оторвали от дел?
— Газету читал. Других дел у меня по воскресеньям нет. Все дела в депо. А говорил, что в понедельник вернешься, Фёдорко! — усмехнулся старый рабочий. — Знать, пободался со своей зазнобой? Бывает…
— Познакомься, Ондрий Григорьевич, это мой профессор Грудинин, Федул Фролович, историк мировой известности.
Рабочий и профессор пожали друг другу руки. Грудинин пробурлил:
— Очень приятно познакомиться, товарищ Шаповал. Да уж историк. И сам влип в такую историю!
— Проходите, за стол седайте, квасу у нас хватит и студентам, и профессорам. С чем пришли, голубчики, с бедой ли, с радостью? Хотя с радостью к дядьке Ондрию мало кто теперь приходит. Время тревожное. Немцы Кипр взяли, я прочел только что. Десантников на парашютах сбросили, и утекли с Кипра англичане и прочие греки. Только пятки их засверкали до самого Египта.
Шаповал выдал каждому по большой пивной кружке и наполнил их из трехлитровой банки своим домашним крепким квасом, приготовленным из прожаренных ржаных сухарей и дрожжей. Отхлебнули, и Федя рассказал Ондрию Григорьевичу всё, что случилось с ними за последние дни. Почти ничего не утаил.
— Так, стало быть, вы дёру решили дать? — уточнил Шаповал. — Я старый большевик, но порядки новые, которые после тридцать седьмого года воцарились, не одобряю. Может быть, отстал от жизни. Тракторина эта вас не заложит?
Фёдор потряс головой отрицательно. Шаповал задумался. Грудинин кряхтел от досады, что согласился на такое опасное приключение, и пил квас большими глотками.
— А что же попроще ты себе не нашел девчушку, Фёдорко? — удивился Шаповал. — Вернутся твои батька с маткой, так отведаешь ты хорошего ремня. Да и мне достанется на орехи. Учудил! Никогда бы не поверил. Целуется Федя с дочкой самого Товстоногого! Ага, профессор, что скажете?
— История знает массу примеров, — начал Грудинин лекторским тоном, — когда знатные дамы приближали пажей или худородных рыцарей. Вот, скажем, Иосиф был рабом у египетского вельможи Потифара, и супруга этого царедворца по имени Мемфис или Земфира, история точно не установила её имя, но факт, что схватила она Иосифа за одежду и говорит: «Спи со мной!». Как известно, Иосиф оставил свою одежду в руках потаскухи и сбежал голышом, не посмел согрешить с женой своего хозяина…
— Помним, — перебил профессора старый рабочий. — И угодил в тюрьму тот Иосиф.
— Галя нас не предаст, дядьку Ондрий, — горячо вступился за девушку Фёдор.
— Хорошо, что та Галя к тебе неровно дышит, Фёдорко. Горжусь.
— И я её полюбил, дядьку, жить без неё не могу.
— Однако же, её и полковник любит, который из Америки, так, кажется, ты гуторил?
— Галя не любит этого полковника. Она меня любит.
— Значит, ты не так стоек, как тот Иосиф? — нахмурился коммунист. — Было у вас?
— Да, было раз, дядьку Ондрий, — молвил Фёдор и тяжело вздохнул. А Грудинин и Шаповал, переглянувшись, с тревогой и недоверием на него уставились.
— Ох! — тяжело вздохнул коммунист. — Ты труп, Фёдорко. Лучше бы ты лег под вагонетку с антрацитом. После вагонетки, случается, выживают. А после несовершеннолетней дочери начальника городского управления НКВД, никто не уцелеет. Прав я, Федул Фролович?
— Фёдор Иванович рассказал, что Галя вытащила его из омута, — ответил Грудинин. — А так бы и не жил мой студент. Возможно, девушка и на сей раз спасет его. Это же пустая формальность с паспортами, а пламя любящих сердец может творить чудеса, рассеять любое мракобесие властей. И всего-то им повременить месяц-другой… Шуметь только не надо!
— Гале в июле исполнится восемнадцать лет, — вставил слово Фёдор, виновато поглядывая то на Шаповала, то на Грудинина.
— Вы, похоже, закоренелый романтик, профессор, — с сомнением покачал головой Шаповал. — Не состоите в партии? А и в партию вас не приняли бы, за излишний романтизм. Бежать тебе надо, Федя. Где хорониться намерены, профессор?
— Подумываю, Ондрий Григорьевич, в Самарканд податься. Там сейчас прелюбопытнейшие раскопки начали мои московские коллеги… Только в Среднюю Азию все поезда через Москву. Боюсь, что меня там сцапают у первой же железнодорожной кассы. Столица! Чекистов в ней больше, чем простых жителей.
— Возьмите с собой и Федьку! — потребовал Шаповал и подкрутил свои отвислые седые усы. — Я вам помогу, бедолаги. Я знаю, что на Ашхабад теперь пускают один эшелон и не через Москву. Надо вам на нём прокатиться.
— Никуда я не поеду, дядьку! — возмутился Фёдор. — Я готов ответить за свой грех. Через месяц Галя станет совершеннолетней. Мы поженимся.
— Хорошо, юнош! — согласно кивнул Ондрий Григорьевич. — До конца лета тебя краля пождёт. Все одно ей с тобой любиться не с руки. Экзамены, то да сё. Она поступит в институт, а уж осенью разберётесь со своими любовями. Теперь же беги! Растопчут тебя полковники. Тут не политика, тут баба втемяшилась. А это одному из вас — смерть. И этот один — ты. Против тебя и отец Гали, и тот ещё, который американец. Тот уж тебя точно не пощадит, милок!
— Я думаю, что старый рабочий прав, — произнес Грудинин. — В чем-то я с ним готов и поспорить. Бесспорно лишь, что нам следует переждать. Ондрий Григорьевич будет посылать нам письма по адресу: Самарканд, Главпочтамт, Романову Фёдору до востребования. Ни один чекист не догадается.
— Я должен попрощаться с Галей, — твердо сказал Фёдор. — Меня ведь не объявили ещё в розыск, как, вероятно, Федула Фроловича?
— Прощайся на здоровье! Всё одно до воскресенья никуда не двинетесь.
— Что это за поезд, позвольте осведомиться? — спросил Грудинин.
— Новый маршрут, — ответил Шаповал. — В сороковом году только пустили. Называется «Рига — Ашхабад». Мы-то, деповские, знаем. Он через Орел следует. Только мало кто пользуется этим рейсом. Во всяком случае, по доброй воле. Не любят этот эшелон пассажиры.
— Как это понимать? — удивился Грудинин.
— Антисоветские элементы вывозят из Прибалтийских стран, — разъяснил Шаповал. — К сорок первому году не все ещё эстонцы и прочие латыши радуются вхождению их земель в СССР. Кто не восторгается, тех — в Ашхабад. В эшелоне половина вагонов теплушки. Охрана опять же есть. Несколько обычных пассажирских вагонов прицепили ради приличия. И для охранения, прежде всего. Никто этот поезд не проверяет.
— Долго идёт он? — спросил Фёдор.
— Тайны тут никакой нет, — ответил Шаповал. — Пятьсот восьмой номер маршрута. Так уж и прозвали его пятьсот-весёлым. Тащится долго. Выселенным торопиться особо некуда. — Железнодорожник призадумался. — Такие станции проходит, чтобы не соврать: Рига, Даугавпилс, Полоцк, Витебск, Смоленск, Брянск, Орел, Елец, Тамбов, Ртищево, Саратов. Через Волгу по новому мосту. Почти два километра. Вот так и покоряют природу коммунисты! И далее через Илецк к Аральскому морю, а там уж близко станции Средней Азии: Ташкент, Самарканд, Бухара, Ашхабад. Главное, что в Орле он утром в воскресенье. Из Белгорода до Прохоровки мы вас отправим на дрезине ночью в один из дней недели. Я не знаю, когда, только раз в неделю мы в Прохоровку направляем кое-какие запчасти для паровозов. Из Прохоровки до Орла сами как-нибудь. Там дизель ходит. Правда, в нем линейные инспектора проверяют документы. Я кошму вам тут брошу на раскладушку, профессор, и спите, горемыка. Здесь вас никто искать не будет.
— А как быть с документами? — напомнил Фёдор. — Раз линейные проверяют.
— Я товарищу профессору прекрасную бумагу сварганю. У нас в парткоме осталось удостоверение одного путейца-большевика. И евонный партбилет. Он умер. Так мы ещё не собрались эти документы, как положено, погасить. Неразбериха, преступное благодушие всюду, леность. Вот и ругает нас товарищ Сталин за это. А что поделать: не любит русский человек работать. А фотографий там нет… Только всё одно профессору надо бороду-то сбрить. Не встречал я ни одного путейца с профессорской бородкой. И хорошо бы водки попить вам, Федул Фролович, если внутренности допускают, все эти дни. Чтобы от водки глаза припухли, покраснели, нос посинел, и язык заплетался бы. Тогда милиционер вас от слесаря нипочем не отличит.
* * *
На рассвете Фёдор устроился в сквере, неподалеку от Галиного дома. Он знал, что Товстоногого забирает автомобиль, а Тракторина уходит на рынок за свежими овощами. И уж в понедельник обязательно. Не хотел Фёдор встречаться ни с Галиным отцом, ни с домработницей.
С астрономической точностью предсказанные события случились: к восьми часам подъехал черный лакированный лимузин «Паккард», и майор госбезопасности Товстоногий, которого по привычке Фёдор так и величал полковником, отбыл на службу. Но не один. Рядом с ним уселся в авто другой чекист в дорогой темно-зеленой форме старшего командного состава. «Вот я и узрел тебя, загадочный Эвергрин, — подумал. Фёдор. – Лик благообразный, высок, широкоплеч. Рядом с ним Галя хорошо смотрелась в ЗАГСе».
Тракторина выскочила из парадной и побежала по улице с двумя пустыми сумками так быстро, что Фёдор едва её не прозевал. «Галя должна уж проснуться! Надо поцеловать её на прощание. Но не более того!» — твердо решил Фёдор и позвонил в дверь.
— Федя! Вот приятный сюрприз! — воскликнула Галя, открыв ему в халатике поверх ночнушки. — Удалось вчера спрятать профессора?
— Не совсем ещё, но процесс пошёл, — ответил Фёдор. — Привет! Я по тебе скучал. А полковник Эвергрин ночевал в вашей квартире?
— Я тоже скучала, милый! Ты встретил папочку и Игоря? Нет, Игорь Джоржевич прилетел на военном самолете ночью, и с шести утра они уже над чем-то колдуют с отцом. Только Веркин дедушка им уже не по зубам. Я рада. Так приятно наблюдать, как они плетут сети, а рыбка уже в другой речке… Ну, поцелуй же меня, любимый рапсод. Что ты застыл, как не родной?
Галина заключила юношу в свои объятия и уже не выпустила до тех пор, пока они не повалились на её пока не застеленную и даже ещё теплую кровать, пахнущую юным девичьим потом и чабрецом, как волосы Галины.
Потом они пили чай на кухне. Галя скоренько ополоснулась в душе и оделась в свое школьное платье с белым передничком. В школе должно было состояться последнее для выпускниц комсомольское собрание.
Федя хмурился и конфузился. Он негодовал на свою слабость, на очередную свою уступку их пока ещё преступной любви. Он впервые при свете дня видел так близко обнаженную красавицу не на холстах Боттичелли или Гойи, не в щелочку в дамской раздевалке на пляже. И сам он был совершенно наг и неожиданно нагл, целовал Галину всю, а девушка весело смеялась. Потом помутнение в мозгу и взрыв страсти, подобный взрыву крюйт-камеры пиратского фрегата, мгновенный и убийственный для всей команды. И только Фёдор и Галина выплыли, уцепились за необитаемый риф, дремлют, спасшиеся и утомленные борьбой со стихией любви, но понимают, что гибель их посреди бушующего океана страстей ужасна и неизбежна.
Галя молча выпила чашку чая и серьезно сказала:
— Ты превратил меня, Феденька, в развратную и лживую женщину! Ни о чём другом я думать не могу, только о тебе, мой рапсод, и о нас с тобой! Слава богу, что уж экзамены позади. Провалилась бы непременно! Сегодня под твоим влиянием я в отцовском доме осквернила свою девичью постель, кроватку, в которой мне, наивной, снились розовые и целомудренные сны, как я вальсирую с очаровательным маленьким принцем — Щелкунчиком, и сама, как Дюймовочка, легка и простодушна. Это ужас, какой я увижу сон сегодня после того, что ты со мной сделал! Верка бы вопила: «Кошмар!» Ты виноват, циник и совратитель юных и глупеньких школьниц.
Фёдор угрюмо молчал.
— Только зря торопился. Был суетлив и небрежен, — продолжала Галина свою нотацию. — Рина ещё не скоро явится, а тату, когда Эвергрин наносит «внезапный» визит в Управление, как правило, сутками с работы не приходит.
— Тебе бы все шутить, Июлька моя! — возразил, наконец, Фёдор. — А мне не до смеха.
— Ты меня разлюбил, Фёдор? Или я чем-то тебе не угодила? Так ты только намекни, я способная ученица. Ты же сам моему папане этим хвалился, что я способная! А я способна на всё в твоих объятиях.
— Заниматься любовью на эшафоте, даже в выходной день палача, я не могу, — признался Фёдор. — Прости меня, мнительного, робкого. Я люблю тебя, но это выше моих сил.
— Значит, по-твоему, я живу на эшафоте? И выросла тут, в доме палача, и тебя повстречала, искусителя!
— Понимаешь ли, Июлька, ты притерпелась. А для меня любой предмет в твоем доме — окровавленный топор или орудие пытки с кусками содранной кожи. Умом я понимаю, что твой отец давно борется с врагами советской власти, которых почему-то всё ещё слишком много, но сердце не может с этим смириться. Дядя Ондрий рассказал мне, как его допрашивали подручные твоего отца в тридцать восьмом. С тех пор у него ногтя нет на мизинце! А зубы он вставил… стальные.
— Чудовищно! Ты врёшь, клеветник, врёшь!
— Галя моя! Если бы Степан Панасович узнал или догадался, в какую игру мы с тобой играем, то завтра же отправил меня к моим родителям в торосы северных морей. Только мои родители могут в любой день оттуда уехать, когда контракт их закончится, и они там хорошие деньги получают, а я уж никогда не вернусь. Потому что посмел глаза поднять на дочь самого майора госбезопасности Товстоногого.
— Любовь для меня — не игра. Не понял, что ли? И вообще, если то, что ты минуту назад заставлял меня делать, задыхаясь от вожделения, называется «глаза поднять», то что же тогда …?
Галя завершила вопрос непечатным глаголом в стиле своей подружки Веры, потому что охи и ахи Фёдора её разозлили.
— Игра или не игра, это уж мы решим, если не поссоримся, — примирительно сказал Фёдор, сильно покраснев. — Но только не здесь. Я тут становлюсь ватным петрушкой. Боюсь. Разве это стыдно, бояться начальника местного отдела НКВД? Я и медведя боюсь, и волков. Теперь боюсь воды. И ты меня разлюбишь, труса и слабака?
— Нет, Федя, — повеселела Галина, — так легко ты от меня не отделаешься! В пятницу я приду к тебе и останусь до утра. И нас никто не разлучит, не заставит суетиться и спешить в твоем-то доме, и никто ничего не узнает.
— Почему в пятницу? — удивился Фёдор.
— У нас наметили выпускной вечер и бал совместно с мужскими классами.
— Ты придешь до или после?
— Вместо! — улыбнулась Галина. — Неужели ты можешь предположить хотя бы на секунду, что мне интересно, как безусые выпускники будут со мной танцевать, спаивать шампанским и, может быть, свои потные ладошки совать мне под юбку? Ну, Фёдор! Это после Воронежского моря и после сегодняшнего «поднятия глаз»? Кошмар!
— Ты знаешь мой адрес? Давай, я тебе запишу…
— Ах, Федя, Федя, — укоризненно покачала головой Галина. — Я давно этот адрес знаю, ведь я же дочь начальника Белгородского отдела НКВД. Какой же ты, в самом деле, «тормоз»!
— Вообще-то, Июлька моя, — опечалился Фёдор, — я ведь зашел к тебе, чтобы попрощаться…
— Нет, нет! — замахала ручками Галя, смеясь. — Я не согласна. Прощание вышло слишком кратким и чересчур официальным.
— Я должен уехать.
— Это связано с Веркиным дедушкой?
— Ты догадалась, дочь майора госбезопасности, но прошу хранить все в тайне.
Фёдор приложил палец к губам.
— Он ещё не скрылся из города, ваш профессор Грудинин? Напрасно. Эвергрин уже в Белгороде.
— Я не скажу тебе, когда мы уедем с ним. Сам не знаю. Только запомни адрес, куда ты сможешь посылать мне письма: Самарканд, Главпочтамт, Романову Ф.И., до востребования. Никому не говори.
— Постараюсь запомнить, — улыбнулась Галина. — Надеюсь, что до субботы ты ещё поживешь в Белгороде?
Они кратко, но изо всех сил, поцеловались на прощание. Потом Галя, облизывая искусанные и кровящие губы, поспешила в школу, а Фёдор — в университет. Там он встретил Шурика. Бойков сказал, что Вера утром пошла к себе домой, чтобы переодеться для школьного собрания. Всем его домочадцам внучка профессора очень понравилась. Она может скрываться у них в хате хоть сто лет.
Комментариев нет:
Отправить комментарий