Белгородская рапсодия.
Фёдор Романов, студент.
Оглавление.
Предисловие к публикации
в Интернете.
Скачать книгу целиком для читалки в формате .PDF.
Download the whole book for your e-reader in .PDF format.
«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.
Philology student Fyodor Romanov becomes a tutor for the daughter of the head of the city NKVD. This high school girl is a beautiful blonde whom it´s impossible not to fall in love with.
Александр Бойков по прозвищу Шурка-Тарзан всегда, со средней школы, был парнем лихим, веселым, заводилой компании и вполне добродушным, сознающим свое превосходство над остальными сверстниками. И тут, встретив стаю студентов-выпускников, шедших сдавать один из последних зачетов в своей институтской жизни, так подмигнул, что всем стало понятно: есть тема для обсуждения! Тема новостей у Шурки была одна — девочки. Пловец, широкоплечий спортсмен и ёрник, Шурка также со средней школы считался у девочек «своим парнем». И не только у ветреных сверстниц, но буквально у всех, даже у молодых учительниц в их школе-десятилетке с углубленным изучением немецкого языка. Возможно, Шурка чем-то пах, чем-то таким, что сводило с ума представительниц слабого пола. А Шурка полагал излишним скрывать свои призы и достижения от товарищей. Скромность в его характере нашлась бы последней.
Так, в десятом классе школьники узнали, что Шурка после комсомольского собрания целовался с учительницей немецкого языка, молодой, миниатюрной и стеснительной, но со столь заметно оттопыренными ушами, что Элеонору Антоновну пятиклассники, только начинавшие изучать язык, прозвали красиво и нежно Элефантой [Elefant — (нем.) слон]. Синхронно выяснилось, что и с Надей Эрдман из девятого класса, чернявой девочкой с такими большими зубами, что сверстники её прозвали Пфердман [Pferd — (нем.) лошадь], Шурка тоже постоянно и «уже давно» целуется, и лошадиные зубы девчонки получать удовольствие им совершенно не мешают. Потом Шурка неожиданно получил несколько пятерок по немецкому, что благоприятно сказалось на его шансах поступить на романо-германскую филологию в Белгородский учительский институт. Девочки стали перешептываться, и Федя Романов как-то раз заметил, что Надя Эрдман плачет, возвращаясь из школы домой. Шурка прежде носил её портфель, а тут вдруг перестал. Непонятно почему? Зубы у этой Эрдман-Пфердман не удлинились же ещё чудовищнее!
Учительский институт в Белгороде основал Александр Освободитель. Империя вставала с колен после оплеухи, отвешенной в Крыму ей передовыми государствами Европы, расправляла плечи, сбросив двухвековые оковы крепостничества, и стране потребовались образованные люди в огромных количествах: инженеры и стряпчие, землемеры и лекари. А без учителей этого добиться невозможно. Кто будет учить подрастающее поколение в гимназиях, реальных училищах? Церковно-приходские школы уже не справлялись с запросами настоящего и будущего России. И царь приказал открыть учительские институты в крупных городах европейской и сибирской частей России. Белгородские студенты из местечковой фанаберии называли свой вуз «университетом». В самом деле, в нем были кафедры точных наук, химии, истории, филологии, географии, много других направлений. Но не только наука или получение документов, дающих право работать в школе или редакции газеты, быть переводчиком или научным работником, волновали умы студентов. Девушки, особенно из поселков, соображали, как бы выйти замуж за городского да из богатой семьи. Парни занимались спортом, искусствами, изучали женское тело с помощью подруг несерьезного поведения.
Шурка однажды за кружечкой пива позавидовал Феде:
— Кабы я жил в отдельной квартире, то юбки занимали бы очередь на лестнице!
— Так ты же, Тарзан, в отдельном домишке живешь, — возразил Федя. — Чем плохо? У тебя своя комната, и сарай в наличии… Да ещё и чердачок с раскладушечкой…
— А чем же хорошо? — язвительно перебил и передразнил товарища Шурка. — Две бабки в наличии. Мать с отцом с работы припрутся злые. Да меньшая сестрица шпионит за каждым моим чихом и предкам докладывает по пятницам. Ферштеен зи мих? [Ты меня понял? (нем.)] Никакой личной жизни!
— Зато общественная жизнь расцветает, — засмеялся Федя. — Для советского студента общественное прежде личного!
— Да ладно! — не согласился Шурка. — Я как вижу стройные икры какой-нибудь молодой общественницы, так у меня все внутри и снаружи организма напрягается. Я ведь большой уже мальчик! Как это можно не понять? И ты ведь тоже не урод, Фёдор. Ну-ка, колись, с кем ты уже пробовал? Неужели нет? Придется мне взять над тобой комсомольское шефство, помочь товарищу разувериться в бабушкиной сказке, что детей аисты приносят с капустных грядок.
— Ну, так, а что же ты не женишься, Тарзан? — остановил поток шуток приятеля Фёдор. — У тебя есть замечательная невеста. Я видел давеча, как на нашей улице ты повстречал Элеонору Элефанту. Раскланялся, как джентльмен. Она покраснела. Любит тебя. Так чего же тебе ещё надо, Казанова Мценского уезда?
— Зачем болтаешь пустое, Федя, — вздохнул Шурик. — Невеста должна быть моложе. Жена обязана приносить мужу пользу. Семья — дело серьезное. А с Элефантой мы только целовались. И теперь я стал разборчивым, её костлявые коленки вряд ли меня заинтересуют! Заметь, она так и не вышла замуж. А ведь ей далеко за двадцать!
— Ну, конечно, тебе пловчихи по сердцу, — согласно кивнул Фёдор. — Уж у них коленки гладенькие. А икры крепенькие! Лорелеи [Lorelei — (нем.) в поэзии Клеменса Брентано и Генриха Гейне речная нимфа, заманивающая своим пением рыбаков и топящая их в глубинах Рейна]. . .
И Фёдор причмокнул губами.
— Заткнись, садист! — взмолился Шурик и раскатисто захохотал во все горло. — Кроме того, мы слишком молоды с тобой, брат Сократ, чтобы о женитьбе задумываться. Давай ловить миг удачи, пока сердце пышет жаром, а вокруг столько неизведанных тайн и наслаждений.
Федя учился в университете вместе с Шуркой. Сократом Федю прозвали за высокий лоб и рассудительность. Он со школьных дней привык к разглагольствованиям Тарзана о любовных победах. И другие студенты тоже за пять лет притерпелись. Студентки же, разумеется, поначалу строились на свидание к широкоплечему блондину в очередь, но вскоре, узнав о его хвастливости и болтливости, а также о нежелании в ближайшие годы создавать ячейку советского общества, из скромности от него отстали. Девушки — существа рациональные, а Шурка-Тарзан пока ещё курил фимиам парадоксальным идолам юности.
У Фёдора же был совсем иной характер. Хоть нравились ему классические полотна с обнаженными дамами или нимфами, хоть и целовался он с одноклассницами на выпускном школьном «вечере», да совершенно шутейно, и в университете был избран комсоргом курса, установив со всеми сокурсницами дистанцию, что называется, пионерскую. Тарзан донес до ушей приятеля слух, что девушкам неприступный комсорг с темной и волнистой, как у Ленского, шевелюрой нравится. Федя не показал вида, что это ему приятно. Об учебе же думать надо! Родители Феди завербовались на три года «на Север», и студент жил в отдельной однокомнатной квартире, но под присмотром соседа и друга их семьи, старого большевика Ондрия Григорьевича Шаповала, деповского слесаря, а для Феди — просто дядьки Ондрия.
И вот сегодня Шурик подмигнул компании. Значит, что-то важное случилось.
— Ну, колись, — потребовал Фёдор, — кого, на сей раз, лишил девственности? Или только иллюзий?
— Ты как догадался, страдающий Вертер? — удивился Шурик.
— У тебя, Сашка, мурло такое, как у мартовского кота, слизавшего хозяйскую сметану, — пояснил Фёдор. — Видишь, все комсомольцы согласно кивают.
— А вот и не угадал, Спиноза! — Сашка прищурился. — Я свободен. Я обеспечен. Считайте, диплом у меня уже за пазухой…
— Неужели ты с женой ректора? — удивился кто-то из парней.
— Почти! — кивнул Шурик. — Я чуть было не записался в репетиторы к дочери такого высокого начальника, которому ни один ректор не возразит. Но судьба меня спасла. И все это случилось…
— Весной… — подхватил нараспев кто-то из компании.
— Это да, — продолжал Шурик. — Но именно весной сорок первого года решило правительство разделить школы. Мальчики налево. Девочки направо. В наше время было по-другому. А мне вдруг стало стыдно и совестно. Я забрел на огонек к Элефанте. Федька знает, о ком я, и почему там очутился. После даст любознательным справку. Она с недавних времен руководит чисто девчачьим классом. А у Элефанты в пустом классе сидит — ой-ой! — какой начальник. В штатском, маскировался, но я узнал его. Кроме того, «эмка» с начальническими номерами его ожидала у самой школы. Элефанта тут возьми да и скажи: «Мне сейчас некогда, Степан Панасович, экзамены, выпускные испытания во всех классах, сами понимаете. Неловко педагогу только одну ученицу проталкивать. А вот перед вами лучший из моих учеников, в настоящее время студент-выпускник кафедры романо-германской филологии. Он и подтянет вашу дочурку. И заработать немного студенту всегда кстати».
— Погоди, погоди, Саша, — вмешался кто-то из студентов, — Степан Панасович? Неужели это тот, о ком я подумал?
— Ну да, Шиллеры хреновы, — развел руками Шурик. — Это был Товстоногий собственной персоной!
— Полковник Товстоногий! — ахнули студенты и побелели от неподдельного ужаса.
— Ну, полковник, ну, Товстоногий, — наморщил свой курносый нос Шурик. — Тот самый, начальник Белгородского управления НКВД [Народный комиссариат внутренних дел СССР — центральный орган государственного управления СССР по борьбе с преступностью, инакомыслием и поддержанию общественного порядка. В Великой Отечественной войне подразделения НКВД участвовали в боевых действиях на фронте, охране тыла, борьбе с диверсантами, а также организовывали партизанское движение и многое другое. Функции политической контрразведки от ГПУ (Главного политического управления) перешли к НКВД в 1934 году]. Он простой мужик, а я не шпион и не враг народа.
— У чекистов нет такого звания «полковник», — вмешался Ваня Суржиков, бледный и скромный студент из Валуек, такой нерешительный, что его неожиданное возражение заставило всех умолкнуть.
— Пусть Ваня пояснит, — предложил кто-то из студентов. — У него же диплом об истории воинских званий в русской армии.
«Да! Да! — загомонили студенты. — Хотим. Говори, Ваня».
— Это не строгая тайна, конечно, — тихо сказал Ваня, — и всё же я прошу вас не разглашать дальше университетских стен. Ради секретности и в целях запутывания врагов советской власти в органах… (Ваня многозначительно поднял глаза к потолку, сделав паузу) …чины лишь созвучны армейским, но дают больше власти. Я предполагаю, что этот наш Товстоногий — майор госбезопасности или даже всего лишь капитан, что соответствует армейскому полковнику. Выше стоит старший майор, который приравнен к комбригу. А теперь, после реформы армейских званий, старший майор — это генерал-майор. Потом уж возвышаются комиссары госбезопасности третьего ранга, второго и первого, это как комдив, комкор и командарм. То есть, конечно, теперешние генерал-лейтенант, генерал-полковник, генерал армии.
— Ты — гениальный просветитель, Ванёк! — похвалил товарища Шурик, хлопнул его по загривку, отчего тот присел. — Но во солдаты лучше бы тебе не ходить!
И все засмеялись.
— Чтобы избежать путаницы, друзья, предлагаю всё же оставить товарища Товстоногого в чине полковника, — сказал Шурик. — Не обидится же он на нас, коль скоро, мы храним в тайне его настоящее звание.
— Вот так Шурка! Во дает Тарзан! — воскликнул Фёдор.
— И сколько положил он за урок? — осторожно осведомился кто-то из товарищей.
— Разве дело в деньгах? Девушка уж больно хороша, — гордо подбоченился Шурик. — Но, — тряхнул он пшеничной шевелюрой, — не по купцу гостинец, не по зубам орех! Я отказался, и решил перепоручить дельце нашему скромнику, Федьке Романову. Он без родителей, почти сирота. А набьет ему пан полковник карман серебряными червонцами, вот и проставится горилкой Федя, не забудет нас, верных его бурсаков-однокашников.
— Без меня меня женили? — возмутился Фёдор.
— Ну, положим, ещё не женили, — пояснил Шурик, — а только немного посватали. Дальше действуй сам. Девушка хороша, повторяю. В институт поступать собралась, а с языками не дружит. Ни с русским, ни с немецким. Дерзай, Федя!
— Слушай, Тарзан! — все ещё сомневался Фёдор, поскольку остальные студенты завистливо косились на него. — Кончай свистеть! Ты опоздал со своей шуткой. Первое-то апреля вчера было, а сегодня твоя выдумка не к месту.
— А ты проверь! Не бзди, комсорг, я тебе адресочек шепну!
— А если я откажусь? Не хочу. Мне диплом защищать… Все такое. Может, не надо?
— Надо, Федя, надо! У всех диплом, — остановил друга Шурик. — Тем паче, что у тебя уже давно всё готово к защите, не требуется в библиотеке вечера коротать. Уж мне-то ты, приятель, не свисти тоже! А у товарища Товстоногого не водилось такого, чтобы кто-то закапризничал «не хочу»! Я тебя предостерегаю: ты, Федя, с этим полковником со «шпалой» или «ромбиком» майора госбезопасности на петлице не шути.
— Погоди, а ты-то как же теперь? — осведомился Фёдор. — Не верится нам в твое великодушие и благонравие.
— Все дело в том, что у Элефанты есть и другая воспитанница, — усмехнулся Шурик. — Тоже десятиклассница и подруга дочки этого жуткого чекиста. И мне она милее. Знаете почему?
Студенты, словно загипнотизированные, отрицательно помотали головами.
— Эта девушка — внучка профессора истории Грудинина!
— Федула Фроловича? — хором уточнили студенты.
— Да! — вспыхнул Шурик. — Разве есть другой профессор Грудинин? Федул Фролович! И она отвечает мне взаимностью! Ещё в пятом классе, как объявила мне тёлочка (уже разоткровенничалась!), она влюбилась в десятиклассника! В меня, товарищи комсомольцы. А в кого же ещё влюбляться в нашей скучной сверхправильной школе? И все ждала, когда же я возникну на её жизненном пути снова в виде бычка и уволоку её, подобно Европе, в море любви. Теперь камень с плеч моих свалился! Злой Федул мне не страшен. Буду с дипломом, да ещё и женюсь, возможно, на профессорской внучке. Для деповского паренька неплохо, а?
Федул Фролович Грудинин слыл среди студентов недобрым педагогом и капризным наставником. Он, седовласый и массивный, как сфинкс, и такой же каменно-неумолимый, был историком и археологом, начав свой путь к вершинам мудрости ещё в прошлом веке. Сын и невестка его погибли в революционном вихре конца двадцатых годов, где-то в Китае. Осталась внучка Верочка. И дед излучал всё своё душевное тепло ей. Студентам и коллегам по работе не оставлял даже намека на сочувствие.
Профессор Грудинин разрешал студентам плести любую чепуху, если вопрос касался событий после девятьсот семнадцатого года, уступая своим доцентам и аспирантам удовольствие расправляться с теми, кто не твёрд в новейшей истории, меняющейся чаще, чем фазы Луны. Если же студент, будь он математик или филолог, путался в событиях от девятнадцатого века и глубже, не различал Александра Великого, Александра Благословенного и Александра Освободителя, то гнев Злого Федула был страшнее, чем ярость Зевса. Стоило студенту забыть имя захватившего, чёрт-те в каком году, Константинополь турецкого султана, титулы и троны зятьёв Владимира Киевского, недооценить значение законов царя Хаммурапи для последующего человечества, и подобный неуч превращался в личного врага и оскорбителя чести профессора Грудинина. Федул Фролович написал для студентов множество тонких брошюр, в которых задавал вопрос и тут же приводил пространный ответ. Если бы студенты меньше внимания уделяли амурным похождениям, физкультурным парадам или дополнительному заработку, больше изучали напечатанные подсказки профессора, то впоследствии в школе им было бы куда легче заинтересовать учеников своим предметом. Метод популяризации истории пошёл бы им на пользу. Кроме того, Федул Фролович был одним из «заправил» Государственной экзаменационной комиссии. Другие члены комиссии боялись ему перечить. Дело в том, что Грудинин, беспартийный и строптивый, на удивление безболезненно пережил все суровые сезоны: гонения на уклонистов, преследования троцкистов, показательные суды над врагами народа. Кто-то пустил слух, что у Федула Фроловича «мохнатая лапа» в самом Кремле, что сын его не погиб, а выполняет важнейшую секретную миссию на востоке. И ещё много чего болтали за спиной профессора, который каждое лето в мае и в августе уезжал на какие-нибудь раскопки, а в июне к госэкзаменам аккуратно возвращался и принимался садировать дипломантов.
Заручиться симпатией Верочки Грудининой означало для студента то же, что для рыцаря облачиться в панцирь перед атакой на ряды пикинёров.
— Давно ли ты стал таким практичным, Саша? — огорчился Фёдор.
— Видишь ли, Сократ, к пятому курсу я пресытился и переменился. Умные слова, которыми профессора засорили наши уши, мешают сквозняку в мозгах. Более того, все наши друзья согласятся, что слишком часто и слишком много даже женская красота надоедает. А, братва, так что ли?
— Переменился! Оказывается, Саша, ты — приспособленец и никудышный комсомолец, — серьезно, хотя и беззлобно, молвил Фёдор. — Я бы тебе пощечину дал, да ты сильнее меня, а пистолетов Лепажа нам не достать.
— Фехтуйте на швабрах, — смешливо посоветовал кто-то из друзей.
— Вот так благодарность! — изумился Шурик. — Я ему деньги и юную красавицу, а он мне… Нет, друзья, вы как хотите, а пора нам переизбрать комсорга. Свинья ты, Федька! Неблагодарное и неряшливое животное… Сегодня же должен быть в доме Товстоногого. Не позже девятнадцати часов. На улице Пушкина, дом двенадцать. Напротив бывшего Успенского собора. Квартира два, второй подъезд, второй этаж. Всех беру в свидетели. На допросе чекистам подтвердите, что я сказал этому Сократу. А я вечерком — к Верочке. Пока её дедушка в Ученом совете заседает, позанимаемся с ней. Моя ученица, кажется, уже готова на все услуги. Но это тайна! А теперь бежим, парни, зачёт сдавать, ведь потом нас ждут великие дела!
— Погоди, погоди, дружище, — схватил его за рукав косоворотки Фёдор. — Еще не всё обсудили. Обманешь ведь девчонку? Вдруг она поверит, что ты её любишь?
— Все слышали, что я сказал: не в любви тут дело, — обозлился Шурик. — Тебя вот, дурня, в аспирантуре оставляют, Федя. А куда меня пошлют, если злой Федул не заступится? Что меня ждет там, в каком-нибудь промышленном городке Осколе или сельском Грайвороне? Общага — одноэтажный барак с длинным коридором и десятком комнат. А уборная на всех одна. И прокопчённая кухня с тремя столами для керосинок. На газовые плиты я даже не надеюсь. И в комнате со мной соседи, такие же молодые инженеры, счетоводы, врачи. Если с Верой нас поселят в одну комнатушку, молодожены как никак, то я не хочу делить сортир, ванную и кухню с чужими. Я хочу за своей дверью иметь покой и элементарные удобства, ведь я же личность… Советский человек с высшим образованием! Звучит более чем гордо. А ты мне предлагаешь нужник во дворе? С детства ненавижу его, особенно зимой.
— Разболтался ты, Тарзан, — покачал головой Фёдор. — Если бы мы, твои однокашники, не понимали, что это не ты сказал, что это твое эго истерит, то за такие слова тебя не только из комсомола… Тебя бы в самый Норильск на перековку.
— Вот-вот! — засмеялся Шурик. — Тебе власть дай, так ты всех — в Норильск. А ведь там к дырке в нужнике «яйца» примерзают. Давайте комсорга переизберем! Или же вам своих «яиц» не жаль?
Студенты разбежались кто куда, одни хихикали, другие приуныли, завидуя репетиторам.
* * *
Ровно в семь вечера Фёдор, поплевав на ладони и пригладив назад для солидности свои непослушные темные вихры, нажал на кнопку из слоновой кости. За дверью залился трелью электрический звонок. Тотчас массивная дубовая дверь приоткрылась. За ней стояла и приветливо улыбалась высокая, почти в рост Фёдора, черноволосая девушка в длинном пестром платье, белом передничке и кружевной наколке на голове, похожей на старославянский кокошник. От девушки пахло кухней. Это домработница, догадался Фёдор, но ослепительно красива. Только глаза колючие, прошивают, как иголки в машинке Зингера. Береги, Федя, пальцы и сердце. И если уж такова тут домработница, то чем поразит меня хозяйка-ученица?
— Студент? Точность — вежливость королей и комсомольцев, — раздался из комнат басок хозяина. Полковник Товстоногий вышел в прихожую в синих галифе на подтяжках и застиранной майке, то есть по-домашнему. На ходу надевал пижамную куртку. Поредевшие за годы тревожной молодости светлые волосы зачесаны назад, и две глубокие залысины по обеим сторонам лба. Росточком невысокий, кругленький, с серым и бугристым, как плохой картофель, лицом, но весь, как напряженный бицепс гимнаста. Ни грамма жира, только сила и нервы.
«Похоже, с печенью у этого начальничка напряг, — пронеслось в голове у Фёдора, который сызмальства от своих родителей-врачей набрался описаний симптомов всяких недугов. — Пьет, наверное, ужасно!»
— Фёдор Иванович Романов? — спросил хозяин, чуть прищурившись. Фёдор кивнул.
— Имя-отчество хорошие, фамилия подкачала! — констатировал полковник и засмеялся отрывистым кашлем. — Не родственник тем-то? Знаю, не родственник, из простых. Я уж справился, где следует: ты, дружок, классово близкий. В доме жарко, так ты скидай лапсердачишко здесь в передпокие [прихожая (укр.)]. У нас не покрадут. Ха-ха!
— Пожалуй, жарко! — согласился Фёдор и повесил пиджак на вешалке в прихожей, оставшись в белой рубашке с короткими рукавами и шнуровкой у ворота.
— Степан Панасович, — полковник протянул широкую ладонь студенту, и Фёдор пожал её, как будто взялся за дубовую дощечку, тяжелую и нечеловеческой твердости. Что случится, если полковник сожмет кулак хотя бы в полсилы? — Майор госбезопасности. Гордись, студент, что «органам» твое пособление трэба…
— Возгоржусь, сели пригожусь! — опустил глаза Фёдор.
— Гей, Галю! — зычно воззвал полковник. — Подь сюды, доню! Твой выхователь прийшов [воспитатель пришёл (укр.)].
Товстоногий нарочито употреблял украинские слова да ещё с акцентом, вместо воспитателя — выхователь. Вместо Галя — Халю. Он, вероятно, кичился своими малороссийскими предками. Но в деловом разговоре, как после открылось, даже родной фрикативный «г», полковник Товстоногий произносил жестко и твердо, по-москальски.
— Занимайся с моей дочерью, хлопец, по два часа ежевечерне, кроме воскресенья. Это выходной. Отдохни. И мы от тебя отдохнем. Ха! За час дам тебе сто рублей. Трохи [мало (укр.)] разве? А я чув, у вас стипендия четыреста пятьдесят… Девонька должна сдать русский в школе на отлично и поступить в институт. Здешний, не московский. Но ведь тоже непросто. Июлька наша в прошлом году раскашлялась, и я отправил их с Тракториной в Крым. Много она пропустила. С тобой наверстает, «второгодница». На дурныци хвылыны немаэ [на глупости минуты нет (укр.)].
— С кем в Крым, кого? — не понял оробевший Фёдор.
— Тракторина Максимовна Зализняк, наша домработница, — пояснил полковник. — Она же тебе дверь отворила. Гарна дивчина [красивая девочка (укр.)], а? Ровесница Великого октября. Отец её был механизатор, а дочь — дитя эпохи. Потому такое имя.
— Почему был? Осиротела? — переспросил Федя машинально. — А мать?
— Сперва тот Зализняк был правильным коммунистом. А после ожирел и стал уклонистом — помилково [неправильно (укр.)] колхозное дело продвигал. Я их вместе с супругой уже лет восемь тому отправил подальше, на перековку. А девку пожалел, проявил, так сказать, гуманизм, пригрел. Она теперь как старшая сестра моей Июльке. А мать Галины, чтоб ты знал сразу, в тридцатом басмачи сабельками. Я тогда в Туркестане советскую родину защищал. Отомстили мне тамошние богатеи, вот я и стал таким, одиноким и грозным. — Полковник прищурился. — Що ж обо мени школяры-то гуторят?
Фёдор пожал плечами. Он пока не разобрался, кто в этом доме Галя, а кто таинственная Июлька.
— Ну, добре, парубок! Не смеётеся, и ладно! Галю, кончай марафет наводить!
— Вот ты какой грубиян, тату! — из комнаты, наконец, показалась дочь полковника Товстоногого, совершенно на отца не похожая. — Я не крашусь, ты знаешь. И духи для моих легких вредны. Я со стола убирала. Надо ж для школьных книжек место освободить. А Риночка пусть после чаю предложит товарищу студенту. Студенты, я слышала, народ голодный?
Галина Степановна Товстоногая двигалась плавно, как бы опасаясь поскользнуться, в голубых босоножках с тонким каблуком на босу ногу, для домашнего передвижения не подходящих, в голубом же легком платье и с голубым газовым бантом в светлых до седины волосах, струящихся вдоль спины почти до талии. Просто Мальвина из детской книжки, подумалось Фёдору, только глаза у Гали зеленоватые, скорее даже темно карие, не синие, как у куклы с иллюстрации, строгие, но с озорной искоркой. Брови темные узенькие, словно бы девчонка выщипывала их тайком, нос и губки маленькие. И крохотную ладошку она протянула Фёдору поздороваться. Все маленькое у Гали, только глаза большущие, мнится, что в пол-лица. Поразила Фёдора тонкая талия девочки, а бедра широкие, как у вполне сформировавшейся женщины, и груди выпирают совсем недетские. А почему нет? Собственно и переросла уже свое детство эта школьница-выпускница. И судя по отметинам на дверной притолоке, продолжала Галя расти; коренастого отца своего она уже переросла. Только окончания слов Галя растягивала по-детски, словно ленилась или пребывала в постоянной задумчивости. Прикидывалась, форсила?
Тут из кухни высунулась Рина, уточнила:
— Когда чай-то подавать, Июлька? С пряничками или ржаными сухариками?
— Галя в июле родилась, — пояснил Степан Панасович, вот мы её и прозвали Июлькой. А уж ты, хлопчик, будь ласков, дочь мою Галиной Степановной кличь. При мне, во всяком случае. Пусть она к уважению привыкает. И знай, что я, бывает, поздно возвращаюсь с работы, а иногда и рано. Тогда вместе чайку попье… — Полковник обернулся к Тракторине. — И тех, и других, да багато, ведь студенты — вечно голодный народ. Так Галя сказала. Твоего педагога, доню, зовут Фёдор Иванович, из врачей, не состоял, но участвовал…
Степан Панасович продолжал похохатывать. Вероятно, в хорошем расположении духа находился.
— Пройдёмте, Фёдор Иванович, — перебила расшутившегося отца Галина, смело взяла за руку Фёдора и ввела в комнату.
Бронзовая люстра ярко освещала большой стол. На кумачовой, фальшиво-казенной, скатерти были разбросаны тетрадки и учебники русского и немецкого языков, какие-то иностранные книжки. Название одной Фёдор прочел на английском: Ivan Bunin. Love Stories. У стены стоял огромный буфет, за стеклянными дверцами которого виднелась аккуратно и плотно размещенная фарфоровая и хрустальная посуда. Радом с буфетом застеклённый книжный шкаф, часть полок которого занимали малиновые корешки Советской энциклопедии. У другой стены — старинное пианино с бронзовыми подсвечниками, ввернутыми в переднюю стенку корпуса. Над пианино на стене висела фотография красивой молодой женщины в черной траурной рамке. Галя очень походила на даму с фотографии, и Фёдор догадался, что на портрете — трагически погибшая мать его ученицы. Женщина классически пропорциональными чертами лица и пышными светлыми волосами напоминала даму червей с дорогой сувенирной колоды карт. Было заметно, что эта фотография — увеличенная копия части другой фотографии, на которой кто-то обнимал даму за плечо. Возможно, сам Товстоногий? Его пальцы на портрете были искусно заретушированы.
Фёдор стеснялся, ощущая прикосновение Гали к своей потной ладони. Галя поняла замешательство студента и весело сказала:
— По гороскопу я — Лев. А вы, Фёдор, верите в звездные предсказания? Я тоже комсомолка и вроде бы не должна сочувствовать этим старинным суевериям. Вы когда родились, Фёдор Иванович? Сколько вам лет?
— Мне ответить просто. Я первого сентября родился. И уже старый. Двадцать второй год скоро проживу.
— Вот и познакомились! — просто улыбнулась Галя. — Мне семнадцать лет, пока семнадцать. Значит, я по вашему быстрому счёту ещё маленькая. Рине двадцать четыре года. Что же, она старуха что ли? Вот у папы есть товарищ, тоже майор госбезопасности, так ему, как и папе, чуть за сорок. Неужели, они уже дряхлые по твоему, Фёдор, счёту. А Игорь Джоржевич так не считает. Он меня в Крыму всегда в большой лаун-теннис обыгрывал. И плавает он быстрее меня. Нет, в сорок лет ещё не старик мужчина. Отец не хотел, чтобы я по болезни школьный год пропустила. Я в Крыму занималась…
— С Игорем Джоржевичем? — уточнил Фёдор.
— Нет, конечно. Полковник Эвергрин не очень долго гостил. Я путаюсь в их чинах, Фёдор. Мы с Риной и отца, и Игоря Джоржевича полковниками считаем. Не настоящими, но полковниками. С одним ромбиком. Мы вместе с Риной учились. По очереди друг друга экзаменовали. И учителей, конечно, папа нанял тамошних, из Ялты.
— Странная фамилия у вашего друга… Француз?
— И ничего не странная. Он американец, — одними глазами улыбнулась Галя так, словно бы рассказывала о марсианине, который по субботам заходит чаевничать в вокзальный буфет. — Игорь Джоржевич приехал в Россию помогать революцию делать. Марксист. На том же пароходе… — Галя замялась. — Отец не велел говорить, с кем вместе. Он был почти мальчик. Теперь Игорь Джоржевич стал русским совершенно и очень высокий начальник. Кстати, английскому меня научил. Ду ю спик инглиш, феллоу? [Ты говоришь по-английски, парень? (англ)]
— Оф коз. Ес, ай ду, май лэйди [Конечно. Да, моя госпожа (анг.)] … Пошутили? Теперь перейдем к русской грамматике… Предлагаю разобрать предложеньице…
— Вы, Фёдор, по гороскопу Дева, — не обращая внимания на Федино намерение начать урок, задумчиво молвила Галя. — Наиболее подходящими спутницами жизни для вас будут Весы, Овен, Скорпион и Водолей. Женщине-Деве легко со Львом, который заряжает её своей энергией, а вот мужчине-Деве со Львом-женщиной придется солоно. Жаль! Вы симпатичный. А ваш друг-спортсмен, такой красивый плечистый блондин, он кто по гороскопу? Июльский? Значит он Лев, как и я. Вот уж никогда бы не подумала! Когда узнал, кто мой отец, то сразу наутёк. И улепетнул. А вы Фёдор, как я погляжу, не робкого десятка. Ну, давайте ваше предложеньице. Я их уже пропасть сколько наразбиралась!
Два часа пролетели как одна минута. Галя оказалась способной ученицей. Она все знала. Требовалось лишь упорядочить в её мозгу информацию и дополнить по школьной программе литературными произведениями, а по институтской — несколькими речевыми конструкциями из немецкого, которые позволят рассказывать абитуриентке о своей семье и своем городе, если на вступительном по немецкому потребуют.
В девять вечера Тракторина принесла поднос с изящными чашками, потом поднос с сахарницей и вазой с бежевыми, корицей пахнущими пряниками. Потом два чайника. Пили чай вчетвером, по-простому. Видимо, никто в этом доме не придерживался особых церемоний. Фёдор стеснялся. Степан Панасович и Рина были немногословны. Галя же смеялась и предложила даже спеть, подыграв себе на маленькой, но настоящей мандолине. И она исполнила нежным контральто, нарочито понизив голос, арию из кинокомедии «Веселые ребята». Когда дошла до «Я вся горю, не пойму отчего…», так комично закатила глаза, что слушатели рассмеялись. И Фёдор тоже.
Он возвращался домой по темным улицам. В Белгороде апрельские ночи теплы и темны! Зажмуривая глаза, Фёдор представлял, как вились бы серебристые волосы Галочки-Июльки на весеннем ветру, на морском берегу, в открытом кабриолете. Он невольно вспоминал, как открывается и отвисает кружевной воротничок голубого платья, когда Галя наклоняется над столом или поднимает уроненный на пол карандаш.
Фёдор открывал глаза и, отрезвляясь, прогоняя сладкие и несбыточные мечты, любовался белыми свечами расцветающих конских каштанов, мурлыкал себе под нос: «Сердце! Тебе не хочется покоя!» И теребил пальцами в своем кармане половину стипендии. Полковник не обманул.
Комментариев нет:
Отправить комментарий