Белгородская рапсодия.
Оглавление.
Предисловие к публикации
в Интернете.
Скачать книгу целиком для читалки в формате .PDF.
Download the whole book for your e-reader in .PDF format.
«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.
June 1941. Fyodor Romanov and professor Grudinin arrive in the city of Oryol. In the company of the cheerful Anna Rybina, they drink for three days and three nights, waiting for the train that goes to Samarkand.
Не только до субботы, но и до пятницы Фёдор в Белгороде не задержался. Ондрий Григорьевич уже в ночь на четверг вывел их к железной дороге. Знакомые путейцы подсадили их на дрезину, и мотовоз покатил до станции Прохоровка.
Рано утром в четверг в поезде местного сообщения из старинных синих вагончиков, скрипящих, едва не разваливающихся, прицепленных к неторопливому «дизелю», беглецы приехали в Орёл, крепость, основанную ещё Иоанном Грозным на слиянии рек Оки и Орлика для охраны южных границ Русского государства от крымских татар. В этом старинном русском городе, овеянном славой, военной и литературной, профессору Грудинину, сбрившему бороду, обряженному в старые какие-то деповские шмотки, напоминавшие форму революционного матроса, и Феде Романову предстояло дождаться воскресного поезда номер пятьсот восемь.
Шаповал снабдил Фёдора деньгами, не только переводами врачей из Заполярья, а, как водилось, добавил свои, обещав компенсировать их из последующих переводов. Но не в гостинице же «Дом колхозника» останавливаться нелегалам? И дядя Ондрий дал Фёдору адрес тётушки Анны, дальней родственницы старого большевика. Она пускала жильцов, как помнил Ондрий Григорьевич.
В вагон дизеля на полустанке неподалеку от Орла, как и предупреждал Шаповал, взошли милиционеры. Потрёпанный партбилет профессора, как фальшивого деповского коммуниста, и паспорт студента не вызвали у проверяющих никаких подозрений. Однако, эта проверка побудила путешественников быть осторожнее, не устраивать экскурсии по Орлу, а сразу же направить свои стопы к спасительному убежищу Анны Матвеевны Рыбиной. Дом её располагался в центре, поблизости от закрытого в 1919 году большевиками Богоявленского собора, построенного ещё в середине семнадцатого века. Подобное соседство не могло не пробудить в профессоре истории лекционное настроение.
Грудинин сказал Фёдору, поправляя свой заплечный мешок:
— Открою тебе, студент и мой нечаянный Автомедонт [Автомедонт — в «Илиаде» возница Ахиллеса. Имя Автомедонта стало нарицательным для обозначения искусного водителя], что многое, если не всё, что мы вам преподаем в части советского периода истории России — выдумка и искажение фактов. Да и вся история России не раз переписывалась угодливыми «летописцами» по приказу монархов.
— Не может этого быть, профессор… простите, Иван Еремеевич (так значился в документах умерший деповский коммунист — Иван Еремеевич Галушка), но поверить трудно, чтобы за двадцать лет что-либо забылось, — возразил Фёдор. — Пыль веков ещё не затемнила факты.
— Трижды! Ты слышишь меня, студиозус, трижды я лично переписывал учебник, вносил изменения в курс лекций, — взорвался профессор. — А он мне «не верю!». Какой Данченко выискался!
— А вот и вы исказили историю, товарищ Галушка, — развеселился Фёдор. — Это не Данченко, а Станиславский так критиковал бесталанных актеров, этим восклицанием: «Не верю!»
— Да? — оторопел профессор. — И ладно. Путеец Галушка может не знать Станиславского, путеец должен путать Лескова и Леонида Андреева, которые оба родились в Орловском крае, а умерли-то первый, автор «Левши», в Санкт-Петербурге, а Андреев в 1919 году в Финляндии. Точка отправления одна, а какие разные финиши!
— Не очень-то и разные, Федул Фролович, простите, товарищ Галушка, — усмехнулся Фёдор. — Доживи Лесков до семнадцатого года, и он бы эмигрировал. Интеллигенция! Не мозг же это русской нации!
— Вот за такие суждения, Федя, тебя из комсомола турнут, — насупил брови Грудинин. — И твоей персоной заинтересуется кто-нибудь из махоньких подручных Галиного батюшки.
— Не турнут, Иван Еремеевич, — ответил Фёдор. — Николай Лесков писатель реакционный, буржуазно-настроенный, и книжки его из нашей институтской библиотеки изъяты.
— Может быть, вы и правы, товарищ Романов, — согласно кивнул головой Грудинин. — Даже Набоков относит Лескова к авторам второго ряда и призывает держаться подальше от «овсяной каши из Гончарова-Аксакова-Салтыкова-Лескова».
— И Набокова я не читал, — повинился Фёдор. — И, к сожалению, Бунина тоже не читал.
— Почему же «к сожалению»? — заинтересовался профессор. — Потому что на Орловщине провел годы молодости Иван Алексеевич? Что ж, и Бунин считается орловчанином! Да мало ли орловчан! Или орловцев? Сам выбирай, филолог, как называть жителей Орла. Иных орловцев уж нет, а те — далече. И тех, которые далече, вроде Бунина, советским гражданам знать и упоминать в литературной беседе не полагается.
— А вы читали Бунина, товарищ Галушка, Иван Еремеевич? Никак не запомню ваше новое имя, профессор!
— Само собой, юноша, читал, я же интеллигентный человек!
— Этот Бунин эмигрировал… Он наш враг? О чём он пишет? Клевещет на СССР?
— Эх-эх, молодой человек, я бы не сказал, что Бунин сочиняет гадости об СССР. Скорее, воспевает душевные переживания людей дореволюционных, причём, людей молодых. И о девушках тоже пишет. И вам бы прочесть, да негде взять. Издания заграничные, эмигрантские. Не скажу, кто мне дал новую книжонку Бунина. Лучше вам, Федя, не знать этого имени. И почему же именно Бунин так заинтриговал тебя, мой друг, мой Вергилий [Вергилий – древнеримский поэт. В поэме Данте «Божественная комедия» Вергилий ведёт автора по кругам ада на встречу с его возлюбленной Беатриче] в кругах ада нелегальной жизни?
— У Гали я видел сборник рассказов Бунина на английском языке…
— Ого! Если твоя Беатриче читает Бунина без купюр и в хорошем переводе, то девушку можно считать просвещенной, — восхитился профессор. — И в прямом, и в непечатном смысле. Бунин наталкивает читателя на романтические фантазии. Не гневаешься на меня, дружище, за столь откровенный диагноз?
— Я это уже знаю, Иван Еремеевич! — вздохнул Фёдор, пожав плечами. — Только хорошо это или плохо, пока не понял.
— А вот и собор, — заметил Грудинин. — Почти добрались. Где эта улица, где этот дом? Собор закрыт большевиками. Что в нём теперь: клуб шахматистов, кинотеатр, склад?
— Музей атеизма, товарищ Галушка. Зайдем?
Орел. Богоявленский собор. Восстановлен в 2015 году.
— Какое точное перепрофилирование! — восхитился Грудинин. — Бывшего попа, по всей видимости, оформили экскурсоводом! Попадью — продавать билетики. Я вот о чём вдруг подумал, Федя, что настанут времена, когда советские начальники устанут заливать массам о коммунистическом рае, да и вернутся к раю религиозному, запрячут свои партбилеты и призовут молодое поколение россиян святить куличи в этом отреставрированном соборе с новыми колоколами. Благолепие воцарится! Но и большевистское мракобесие никуда не денется. Это будет воистину калейдоскопический мир будущего. Но ты от меня этих слов не слышал, студент!
— Здесь, как говорили наши ребята-орловцы, экспонируют привезенные из Ельца фальшивые «нетленные» мощи Тихона Задонского, чудотворца и богослова.
— Не сомневаюсь, что в каком-нибудь стеклянном аквариуме, потому что раку с сенью для мощей Тихона Задонского, в которую ювелир Фёдор Верховцев в 1862 году вбухал тридцать пять пудов серебра и пуд церковного золота, конечно же, национализировали чекисты, — заметил Грудинин. — Странно, что храм без колокольни. Давненько же я не бывал в Орле.
— Колокольня и церковная ограда разобраны на кирпич, — пояснил Фёдор.
— В нашей стране негде взять кирпич, — констатировал профессор. — Только из памятников старины. Разучились коммунисты лепить кирпичи? Раз так, пусть дореволюционные кирпичи служат новому, прогрессивному социалистическому строю.
— Я вас умоляю, профессор, нет, товарищ Галушка, — предостерег Фёдор. — Тише! Ради бога, тише!
Но бас профессора было трудновато заглушить:
— Так вот, студент, об истории Орла. Самый передовой народ тут жил в центре России. В девятнадцатом веке в Орле появился телеграф, телефон, начала развиваться промышленность, строились заводы и фабрики, протянуты железнодорожная и трамвайная линии. А кирпичи из местного лесса лепили аж при Царе-Горохе, не сомневайся. Ведь в 1895 году здесь была построена электростанция, подававшая электричество в дома жителей города. Наверное, из кирпичей сложена там котельная? Не во всех европейских столицах ещё заменили газовые рожки на лампы Яблочкова в те-то годы. Телеграф, газеты плюс промышленные рабочие — взрывоопасная для царизма смесь. И вот в Орле начала бурлить политическая жизнь. Сложилось несколько народнических кружков, а к концу девятнадцатого века появились социал-демократические группы, среди которых, особый вес стали приобретать большевики. Так они сами велели всем историкам говорить. Наконец, гегемон взял власть, собор приобрел антирелигиозную направленность, частично разобран на кирпичи, а кирпичная промышленность угасла.
Федул Фролович перевел дух и продолжал:
— Да будет тебе известно, мой Вергилий, Орел стал конечным пунктом продвижения Белой армии во время наступления на Москву осенью 1919 года. Правда, белые удерживали город всего неделю. Заняли город с помощью бронепоездов. Революционно настроенные путейцы пустили эти бронированные фабрики смерти под откос. А не я ли в этом участвовал, большевик Галушка, Иван Еремеевич? Началось диссоциативное расстройство идентичности, мой юный друг, а попросту раздвоение личности. А вроде бы и выпил я за последние дни ради маскировки не так уж много самогонки. А вот и перебрал! Твой милый сосед Шаповал — трезвенник. Однако, знает, кто торгует самогоном. О чём я хотел сказать? Сын служил в Красной армии. Идейный. А моя жена, Верочкина бабушка, от тифа скончалась в восемнадцатом. Мы тогда из голодной Москвы на Волгу хотели податься. А и на Волге голодали. Ладно, меня отвлекли призраки прошлого. Всё никак не дойду до исторических выводов. Поляки виноваты, Фёдор Иванович. Красные договорились с Варшавой, что отдают полякам Западную Украину, замирились, перебросили с Западного фронта боеспособные части, подтянули к Орлу все резервы и остановили Деникина. Кабы не поляки, то молились бы мы, Фёдор, на иконы в этой церкви, кланялись царским особам или богачам, зубрили бы слова, в которых вместо «е», надо «ять» писать. Хотя нет, реформу грамматики ещё при Николае планировали. Война помешала.
— И вот ещё что мы видим? — профессор обвел рукой площадь. — Памятники Ленину и Дзержинскому сегодня видим. Доживём ли до той поры, когда в Орле воздвигнут монументы Андрееву, Бунину, Лескову, Тургеневу, Фету? Ты, Федя, пожалуй, доживёшь. Не я.
За разговором товарищи по несчастью достигли своей цели. За трехэтажным кирпичным домом в глубине двора обнаружилась просторная хата-мазанка с выбеленными известью стенами, окруженная разнообразными по стилю и размерам курятниками, сарайчиками и скотными загончиками.
Фёдор постучал в окошко, позвал:
— Дома есть ли кто? Анна Матвеевна! Весточка вам из Белгорода!
Профессор и студент были несколько обескуражены. Ожидали, что хозяйка — намоленная хлопотливая старушка. На порог же вышла румяная крупная и смазливая бабенка, в платке с узелком на лбу в стиле гоголевской Солохи, цветастой юбке, свисающей до домашних шлепанцев на босу ногу, белой батистовой «вышиванке», лопающейся от крупных и упругих форм, которые, как это без особого труда просматривалось сквозь тонкую ткань, не были закованы в бюстгальтер. Темная коса, укрытая платком, черные брови, карие с поволокой глаза, ярко накрашенные алые губы — все свидетельствовало о кипящем в сердце женщины вулкане страстей. Почему-то они не спросили у Шаповала, какова эта тетка Анна. А сам старый коммунист и не подумал предупредить, что этой его дальней родственнице нет ещё и сорокá. Сложив руки на животе, яркая дама проронила лениво, не взглянув на гостей:
— Ну?
— Вы товарищ Рыбина? — уточнил Фёдор.
— Ну! — утвердительно кивнула хозяйка.
— Ондрий Григорьевич Шаповал велел вам кланяться, Анна Матвеевна, — объяснил Фёдор. — И рекомендовал нам остановиться у вас. Нам только до воскресенья. А заплатим мы, сколько надо, за полную неделю… Если это вас устроит?
— Ну! — чуть улыбнулась хозяйка, что означало, по всей вероятности, согласие. — А сами вы кто будете?
— Позвольте представиться, мадам, — выступил вперед профессор и потянулся взять сдобную руку хозяйки для галантного поцелуя. — Федул Фролович Грудинин, профессор исто…
— Это дядька Иван так шутит ради доброго кумпанства, — испуганно перебил профессора Фёдор. — Мы с ним деповские.
— Да я ж сама бачу, який он профессор, — развеселилась хозяйка, вставляя в свою речь украинские слова. — В таком лапсердаке только на базаре митинговать, а уж к студентам, я так гадаю, швейцар не пропустит.
— Верно! — виновато кивнул Грудинин. — Иван Еремеевич Галушка, токарь первого разряда. Можно просто: Ванёк. Это для своих. Мы, я надеюсь, подружимся, Анна Матвеевна?
— Можно просто: тётка Анна. Если подружим.
— А я Фёдор Романов, Федя, учитель, — представился Фёдор. — Мы земляки с дядей Ваней, и так вышло, что в одну сторону едем до Сталинграда.
— Я сама тебе укажу, в какую сторону сейчас поедешь, хлопчик, — молвила тетка Анна и свысока глянула на молодого человека. — Гроши йе?
— Конечно, деньги у нас имеются, тётя Анна, — ответил Фёдор.
— Погостите у меня во второй светелке, друзи. Я дядькá Ондрия уважаю. Два червонца с вас за двоих. Не дюже много?
— Нормально, — согласился Фёдор.
— В «Доме колхозника», слыхала я, подешевше дерут. Зато у меня без паспортной регистрации. Если только до воскресенья?
— Точнее, до ночи на воскресенье, — сказал Грудинин.
— Девок водить не охочи? — поинтересовалась тетка Анна. — Таки я против. Не бордель содержу.
Фёдор и профессор Грудинин выразили всем своим видом и жестами совершенное нежелание «водить девок».
— Тогда, Федя, вещички свои покладай туто. — Хозяйка указала за порог. — А сам с грошами дуй за угол. Там увидишь надпись чудную «Гастроном». Принесешь нам водки, соленых огурцов, если попадётся, то и колбасы, а также, конечно, краюшку хлеба. Колбасу нюхни, так сразу не покупай. А сала и у меня багато. Надо за знакомство! Вот тебе авоська.
«Вторая светелка» представляла собой промежуток между курятником и сараем для свиньи, сверху и со всех сторон забитый досками, то есть совершенно темную нору, изнутри сплошь оклеенную обоями эпохи угара НЭПа. Обнаружились в этой «светелке» два матраца на кирпичных подпорках, застеленные казенными шерстяными одеялами, столик, заваленный несвежими газетами и табуретка, а на одной стенке, как элемент ушедшей эпохи, медный киот с негасимой лампадкой. Напротив черной иконы с неясно чьим изображением на другой стене обои с карикатурами Окон РОСТА [«Окна сатиры РосТА» — серия плакатов, созданная в 1919-1921 годах советскими поэтами и художниками, работавшими в системе Российского телеграфного агентства (РосТА)] закрывал довольно обширный коврик, очевидно, самодельный, шитый мулине плотным венгерским крестом. Коврик символизировал, вероятно, культуру наступающей эпохи свободных нравов, хотя прототип взят был из куртуазной дореволюционной Франции. Искусная рукодельница или рукодельник скопировали цветными нитками мало известную в СССР картину французского живописца восемнадцатого века Гуго Тараваля. И даже немного утрировал мастер формы девушки, целующей большую белую птицу, увеличив бедра и груди, добавив черными нитками, где полагается дамам, темные волосики.
— Леда! — восхитился профессор Грудинин. — Рубенс нервно курит в коридоре!
— И лебедь, — виновато закончил Фёдор. — Дядя Ваня, может быть, завесим газетами эту живопись?
— Ни в коем случае, юноша, — зааплодировал Грудинин. — Ложись ты под гобеленом, а я под иконой расположусь и буду любоваться мифологическим экстазом, а ты фотографией святого. Не разберу, кто там почернел: Николай Угодник или сам распятый основатель церкви. И теперь я заявлю тетке Анне протест. Не пригласить к созерцанию сего шедевра живописи юных орловчанок — преступная халатность и диверсия в части политпросвещения. Надо это прочувствовать: экспрессия и точная передача видовых признаков. Как подобное можно вышить? Год или полтора корпел любитель французской классической порнографии! Завесить нельзя, смотреть! Впрочем, юноша, можете на свой вкус поставить запятую в моем лозунге.
Выгода и некоторые неудобства жизни во второй светелке состояли в том, что за дверью в хате находились нужник и умывальник. Отхожее место пованивало хлоркой, зато в умывальнике был кран настоящего водопровода. Хоть душ принимай! Пол кафельный, и рядом с краном резиновая труба болтается с душевой лейкой на одном конце. И в этой лейке столь тонкие отверстия, что холодная вода рассевается ледяным туманом, парализующим все конечности моющегося, зато мгновенно вытрезвляющим.
Фёдор принес из гастронома всё, что велела хозяйка. Тем временем Анна Матвеевна подготовилась к пирушке в «первой светелке», просторной комнате с обеденным столом, скрипучими деревянными стульями, буфетом и радиотрансляционным рупором на комодике, грозно ощерившим свой черный онемевший картонный зев среди зеркалец и палехских шкатулочек, в которых хранила тётка Анна свою незамысловатую бижутерию и парфюмерию. Из этого помещения дверь, завешенная тюлевыми шторами, вела в спальню с высокой металлической кроватью, украшенной никелированными ручками на спинках и шариками. Другая дверь открывалась на кухню с истопленной дровяной плитой, на которой шкварчила гигантская чугунная сковорода.
Профессор Грудинин явно вызвал симпатию хозяйки. После второй рюмки, заеденной салом, зеленым луком, солёными гастрономовскими огурчиками, тетка Анна стала звать седоватого верзилу Ванюшкой, а молодого учителя — Федюшкой. Она выспрашивала, как дела в Белгороде, каковы настроения у деповских работников. Прежде один из белгородских слесарей по фамилии Рыбин являлся её супругом, а дядя Ондрий был младшим братом её бабушки.
Все смешалось в домике Анны Рыбиной после того, как Федюшка в третий раз сбегал… Ванюшка завел патефон, прочтя лекцию о дореволюционных оперных певцах. Для деповского слесаря знания удивительные. Приступили к танцам. В конце дня явился близкий друг Анны Матвеевны, мужичонка, как говорится, плюгавенький, лысоватый, но с гонором. Он служил в Райпотребкооперации экспедитором. Огляделся с подозрением и брезгливостью. Представился:
— Товарищ Маслов. А вы кто будете?
— Да они постояльцы мои, Сан Саныч! — воскликнула тётка Анна. — Этот вот, высоконький, чернявенький, — так Федюшка. Парень при грошах. Оно и понятно: учительствует. А этот в тельнике — «профессор» из слесарной мастерской, Ванюшка. Они хорошие. Белгородцы, земляки мои. Погостят до воскресенья. Да ты, Сан Саныч, не дуйся, не хмурься. Седай за стол. Будешь водку или горилочки тебе налить?
Товарищ Маслов от водки отказался, посетовал:
— Первач один лишь меня бодрит. Годы!
И пригладил волосёнки на макушке.
Тётка Анна, кобольдом из сказок братьев Гримм, скользнула в подпол, извлекла и отёрла от пыли двухлитровую бутыль, наполненную зеленоватой жидкостью. Пояснила:
— На березовых бруньках и смородиновых листах настоечка. Очищена марганцовочкой. Угощайтесь, хлопцы.
Выпили и самогонки за здоровье, как это водится в дружных компаниях.
— Это ж олеум! [Раствор серного ангидрида в концентрированной серной кислоте] — захрипел Грудинин. — Пить нельзя. Я уж лучше советскую водочку продолжу или вообще к чаю перейду.
— Крепко сварен! — согласился товарищ Маслов и, выпив вторую рюмочку, подобрел, завёл разговор о международной политике. Его волновал вопрос, увязнут ли немцы в Африке, или удастся им вытеснить англичан со всех берегов Средиземного моря?
Профессор Грудинин хотел, было, осветить тему пунических войн, но Фёдор зажал старику коленку. Лучше уж о музыке.
— А у меня ж гитара имеется, — обрадовалась тётка Анна, узнав, что Фёдор немного бренчит. — Спой, светик, не стыдись!
Она принесла стилизованный под цыганский инструмент, обвязанный красной лентой с огромным бантом у колков.
— А мне и невдомек, что ты ещё и музыкант, Фёдор! — удивился Федул Фролович.
— Где ж мне петь тебе, дядьку Иван, — стал оправдываться Фёдор нарочито громко. — Ты ж всегда за токарным станком. А зайдешь когда к дяде Ондрию, то вы все больше в шахматишки.
— Угу, только в шашки лучше, — пошутил товарищ Маслов. — Один рюмки водки двигает, другой стопки с коньяком. Хорошая игра получается!
Маслов быстро опьянел и остекленел. Может быть, пришел к Анне уже навеселе? Хозяйка дома и сама едва на ногах держалась. Профессор икал, Фёдор пел свои песни и «Бригантину», забывая текст. Романсы Вадима Козина выдавили обильные слезы у хозяйки и трагическое подхрюкивание певцу у её друга, товарища Маслова.
Стемнело. Заканчивался четверг. Грудинин сказал:
— Федя, как там наша дичь? Не пора ли нам в светелку, полюбоваться гобеленом с лебедем? Кажется, мы утомили хозяев.
— А мне так любы песни! — всхлипнула тетка Анна. — Я бы и до утра их слухала. Скажи, Сан Саныч!
Товарищ Маслов сосредоточенно сопел, неожиданно для всех задремав, но сохранив угрюмо-начальственное выражение лица.
— Артист устал, — объявил Грудинин. — И зрители тоже. Спокойной всем ночи!
Гости удалились к себе и хотели устраиваться на ночлег по-походному, подложив вещмешки вместо подушек. Однако, спокойной ночи не получилось.
Хозяева долго не могли угомониться. Разбуженный для перемещения на супружеское ложе товарищ Маслов, взбодренный очередным глотком самогона, внезапно всё же приревновал Анну. Он, топоча, гонялся за ней по дому. Анна вскрикивала. Животные, размещенные по соседству, реагировали на голос хозяйки, хрюкали, квохтали и тревожно гоготали. Фёдор рвался на помощь женщине, но профессор остановил его:
— Не лезь, дело семейное!
К середине ночи любовники помирились, и уже не давала заснуть своим жильцам Анна, будоража фантазию гостей страстными стонами и ахами любви. В буфете звенела посуда. Когда наступила тишина, Грудинин и Фёдор мгновенно впали в дрёму, но не успели крепко уснуть — в дверь их светелки кто-то начал царапаться. Фёдор в бешенстве распахнул дверь и увидел в потемках в неверном мерцании лампады лежащего на полу товарища Маслова с окровавленным лицом.
— Что случилось, Александр Александрович? — участливо спросил Фёдор. Проснулся и Грудинин, предложил помочь промыть раны под душем.
— Вы слышали? Будьте свидетелями! — стонал товарищ Маслов. — Ну и здоровá же эта Анька! Сука! Стерва! Убила она меня!
— Да как же это? — испугался Фёдор. — Вы разве поссорились?
— Как, как! — слезливо объяснил товарищ Маслов. — Я уж её и так, и эдак ублажал. Все ей мало. Я человек пожилой, работа нервная. Анька меня замучила. Я спать пошел. А она со стола сползла и меня лбом об угол своего комода приложила. Мол, раз не способен, то и не живи боле…
— Что же вы на столе делали? — осведомился профессор. — Закусывали?
— Любились! — просто ответил товарищ Маслов. — У Анны полно всяких репродукций. Она желает, чтобы как на картинках. Выдумщица, но уж и тяжела рука! И мне давеча велела, чтобы я её лебедем. Дура! Курица обтоптанная! — Маслов выкрикнул ещё несколько ругательств, повернувшись внутрь дома. — Как мне с такой харей теперь на работу?
— Значит, Фёдор, коврик хозяйской работы, — констатировал Грудинин. — Мне льстит, что довелось погостить у такой Марьи-Искусницы.
— Дядя Ваня, мы пропали!
— Прорвемся, студент!
Грудинин и Фёдор умыли товарища Маслова. Ссадина оказалась несерьезной, хотя кровила сильно. Перевязали лоб товарищу Маслову, бинтом, который припас в дорогу профессор, опытный путешественник.
— Где вы спать намерены, товарищ Маслов? — спросил Фёдор. — Наверное, Анна на вас сердита, и неловко вам к ней под бочок проситься.
— Что вы, что вы! Я в пустом курятнике, — объяснил Маслов. — Там у меня топчан. Мы часто не ладим с Аней. Годы! Не желает она этого признавать.
Наконец, сон одолел всех обитателей хаты Анны Рыбиной, хоть уже в курятнике встрепенулся петушок, пробуя кукарекать. Беглецы не слышали, как удалился на службу товарищ Маслов. Их разбудила возня в загонах для скота, веселое кудахтанье и гоготание птиц. Анна Матвеевна понимала и строго выполняла свои обязанности по уходу за нашими меньшими братьями. И постояльцев она не обошла вниманием. Подняла им настроение домашней брагой, яичницей с луком, салом и картошкой.
Утром робкий свет с улицы дополнил лампадную иллюминацию «светелки». Грудинин вгляделся в коврик и произнес с восторгом:
— Феденька! А на коврике-то автопортрет Аннушки. Я теперь только присмотрелся и нахожу замечательное сходство. Ты только посмотри, что за чудо. Прелести этой дамы невероятно хороши! Годков двадцать мне сбросить, так я и в Самарканд бы не попёрся. Пусть берут меня прямо здесь, стаскивают, товарищи из органов, с роскошного тела, уводят из вольной гавани для мужчины чеховских годов. А тебе, Федя, разве наша Аня не по сердцу?
— Профессор… Дядя Ваня! Коммунист Галушка! — возмутился Фёдор. — Как вы можете такое подумать! Пойдемте завтракать. За все уплочено. Но не за хозяйкину любовь.
— Анна Матвеевна! — решил выступить в качестве миссионера среди папуасов профессор Грудинин. — Ваша жизнь тревожна. Может, не надо так? Щека у вас красная, глазик заплыл. Бьет вас товарищ Маслов?
— Ну… — промычала тетка Анна. Трезвая, она не отличалась красноречием, если не злилась.
— Неужели вы его любите? — продолжал допрос Грудинин.
— Этот Маслов… — И Анна Матвеевна разразилась такой длинной и непечатной тирадой, что после, в поезде, профессор даже просил Фёдора вспомнить и записать ему для науки эту самобытную филиппику.
— Либо выгоните его, либо относитесь к нему со снисхождением, Аня, — посоветовал профессор, когда женщина прекратила ругаться. — Ведь годы!
— Ну? — переспросила Анна. — Значит, выгнать. Мне сорок лет, я не работаю, скотиной только пробавляюсь себе на кусок хлеба. Выгоню и с чем останусь? Одна! А мне ещё хочется счастья. Мне бы родить, да бог детей не даёт. И знайте: товарищ Маслов — ответственный работник, в горкоме на хорошем счету. Мне без него — пропадать!
— Вы очень романтичная женщина, Анна, — уговаривал её профессор. — Вы задаёте товарищу Маслову непосильные эротические головоломки. Подумайте и о себе. Вспомните: сорок пять, баба — ягодка опять! Гоните прочь алкоголика. Помолитесь святителю Тихону о врачевании депрессии и алкоголизма. Мощи его через улицу в музее. Паломничать далеко не придется! Вырвавшись из заколдованного круга бытовых неурядиц, вы ещё обретёте семейное счастье!
— Ну? — возразила Анна. — С кем же счастье-то найду. Может, с тобой, сморчок моченый? Ты ж старик! На вид большой, могучий, а до бабы и пальцем не дотронулся давеча. Неужто не глянулась я тебе? Знать, у тебя, Ванюшка, …
И Анна Матвеевна вновь начала критиковать, но уже профессора Грудинина, используя такие обороты речи и крепкие орловские эпитеты, что даже злой Федул впал в транс и предынсультное состояние. Фёдор спас профессора, предложив хозяйке вдвоем сходить в гастроном и ради разнообразия устроить сегодня пивной день. Расходы Фёдор принимал на себя.
Анна Матвеевна преобразилась, подобралась, вся напряглась. Несколько минут она собиралась в этот недалекий поход, потратив основное время на пудру. Лицо её со следами побоев любовника, стало напоминать театральную маску, зато без синяков. Она гордо шла под руку с Фёдором, обувшись в потрепанные босоножки, переступая плавно, поглядывая спесиво, как будто испытывала гордость и глубокое удовлетворение.
Встречные знакомые старушки откровенно спрашивали, с кем это Анна гуляет под руку. «Это мой друг из Белгорода», — загадочно отвечала женщина, и пожилые орловчанки получили недельный ресурс для сплетен.
Но дальше все события копировали вчерашние. Пятница и суббота не стали исключением. С обеденного времени выпивали, точнее, «глаза заливали», не зная меры. Профессор все больше становился похожим на токаря-выпивоху. Маскировался от чекистов. Потом пели песни, запускали патефон. Тетка Анна веселилась по полной. Она танцевала и с Фёдором, и с товарищем Галушкой, страдающим одышкой. В танце она совершенно бесстыдно прижималась импортным крепдешиновым и отечественным батистовым верхом к груди партнера, прихватывала ниже спины, заливисто хохотала, когда и её в отместку ущипывали за бок. Фёдору нюхать потную шею Анны Матвеевны и возбуждаться от её откровенных прикосновений было совершенно невыносимо. Но он не мог оставаться равнодушным к «прелестям» бесшабашной Анны, драчливой Дамы Треф из баллады о четырех дамах, так позабавившей девчонок на берегу Воронежского моря. Случалось, в медленном танго он, уже глубоко нетрезвый, обняв тётушку за талию, прижимался к твердому бюсту хозяйки, разящей луковым перегаром, а она качала бедрами и хитро поглядывала на него. Время от времени она пригибала его ухо к своим губам и мурлыкала: «Ну?» И Фёдор ловил себя на преступной мысли, что только воспоминания о нежнейшей Июльке, открывшей для него тайны искренней любви, спасают его от превращения в Шурку-Тарзана. А так бы он, конечно, затащил Аню в пустой курятник на монашеский топчан её битого друга, пока нет дома товарища Маслова, и помог бы «крестовой даме» изобразить Леду с лебедем. Ужасно? А хозяйка-то не против.
Это Галя, понимал юноша, запустила в нем механизм вожделения. Прежде он не думал о женщинах. А если и подумывал, то, как о далекой Арктике, абстрактно. Теперь Фёдор, как исправный будильник, ощущал конкретное желание бить молоточком всякий раз при приближении существа противоположного пола. Неужели и Галя с годами превратится в бессовестную нахалку? Только Фёдор может ей помешать распуститься, подурнеть и стать рабой порока. Только их взаимное светлое чувство. Если Галя в восемнадцать лет, озорничая, способна произносить ругательства, никогда не слетавшие с языка Феди, то к сорока годам вполне может освоить лексику тётки Анны. Как всё сложно! Может быть, долгий вояж в Среднюю Азию успокоит его нервы? Фёдор этого хотел.
Профессор как-то терпел хамство хозяйки, сводил всё к шутке. Чувствовалось, что он обижен руганью тетки Анны. Вечером являлся товарищ Маслов. Грудинин и Фёдор торопились удалиться в светёлку, однако же, прозрачная акустика дома устраивала пытку их ушам. Отужинав, собираясь в супружескую постель, хозяева вдруг находили причину для ссоры. Товарищ Маслов колотил Аню. Иногда и посуду они били. Потом колошматила товарища Маслова Анна Матвеевна, громко ругаясь, как старый боцман. И этот вариант устраивал жильцов, поскольку после драки хозяева всё же мирились, некоторое время самоотверженно и громко любились и утихали. После все храпели до начала дня, до противного петушьего крика. Если же любовь случалась раньше взаимных царапаний, то несчастный любовник будил жильцов, требовал составить акт о телесных повреждениях, вызвать участкового. Фёдор и Федул Фролович умывали и утешали товарища Маслова. Конечно, нормально заснуть им после этого не удавалось. Так было и в ночь на воскресенье. И хорошо. Поезд не проспали.
Затемно профессор и студент отбыли по-английски из дома Анны Матвеевны Рыбиной, пешком дошли до железнодорожного вокзала. Фёдор в кассе потребовал два билета на пятьсот восьмой до Ашхабада. Кассирша очень удивилась. Пожалуй, это были первые орловцы, которые заинтересовались этим поездом. И даже посоветовала: «Через Москву поезжайте. Выйдет на день раньше». «Тише едешь — дальше будешь», — подумал Фёдор и ничего не ответил кассирше.
Комментариев нет:
Отправить комментарий