Пролог.

Белгородская рапсодия.

Оглавление.

Предисловие к публикации
в Интернете.

• Глава 1. Репетитор.
• Глава 2. Способные ученицы.
• Глава 3. Заплыв.
• Глава 4. Утро на природе.
• Глава 5. Побег.

Скачать книгу целиком для читалки в формате .PDF.

Download the whole book for your e-reader in .PDF format.

«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.

 

 

Kids at the pioneer camp found a drowned body in the lake while swimming.

Пионерский лагерь «Орлята» Воронежского Гор-ОНО, как и многие другие объекты детского летнего отдыха в первые послевоенные годы, представлял собой новые деревянные бараки с нарами — «корпуса». В одном спали мальчишки, в другом девчонки. Площадка для построений под хриплые рулады горна и нестройный треск барабанов с трибуной для начальника лагеря (старшего вожатого) и флагштоком, на который с помощью блоков в начале каждой смены поднимали красное пионерское знамя, маленькую копию знамени Великой Победы. Долгие скамьи и синие трубы с бронзовыми краниками — умывальники и ногомойки. Зеленые будочки — санузлы-сортиры, девчачьи и мальчишечьи. В каждой — приступочек с пятью и более отверстиями, белым снегом хлорки вокруг и роем неистребимых мух над ними.

В лагере «Орлята» была, разумеется, и столовая, где вечно нетрезвый хромой завхоз по утрам взбадривал руганью поварих, а по вечерам слепой баянист наигрывал для старших пионеров «Рио-Риту», для среднего отряда «Мы шли под грохот канонады». А младшим вообще не разрешалось колобродить дотемна. Их загоняли в свой корпус, где вожатые развлекали подопечных чтением нравоучительных опусов Льва Толстого, Льва Шейнина и Льва Кассиля. Зато младшие раньше других просыпались и ещё до завтрака начинали клянчить у своей дежурной вожатой, чтобы отвела их по выжженной неукротимым солнцем степи купаться на берег Воронежского моря.

Это «море», затеянное ещё Петром Первым, в отдельных местах оставалось и доныне глубокой запрудой реки Воронеж, но ещё при царском режиме нуждалось в очистке и «реновации». Заросшие камышом и рогозом прибрежные отмели превратились в смрадные болотца и завидные пристанища для озерных водоплавающих птиц, с весны до осени оглашаемые хоровыми серенадами лягушек и квакш, днем стрекотом стрекоз, ночью жутким хохотом выпи. Где-то гладь мелководья простиралась до горизонта, где-то «море» сузилось, и у мелких проток берега сблизились. В таком месте и оборудовали купальню для лагеря, вбили в глинистое дно жерди и ограничили веревкой с массивными деревянными поплавками пространство, где вода доходила до плеч пятиклассникам. Никаких раздевалок, конечно, не было устроено. Дети в трусишках обсыхали пока, измерзшиеся в воде и насмеявшиеся над неловкими сверстниками, семенили по тропинке обратно в лагерь обедать.

Девушки-вожатые взирали на своих подопечных отчасти с жалостью, но и с надеждой. Верили, что подростки, чьё раннее детство прошло в чёрных тонах тревоги, наберутся юной энергии и возродятся к новой жизни. Эти ребятишки все словно посерели от постигших их бед. Сначала из родных мест убегали вместе с бабушками от врагов, ведь их отцы, деды, даже, зачастую, матери ушли на фронт сражаться с немцами. Потом возвращались, а города и сёла разрушены поначалу немецкими бомбами, а затем и советскими снарядами. Война прессует всех, но детство не поддаётся унынию, дети рисуют солнечный круг и свято верят, что их отцы и матери всё же когда-нибудь вернутся с давно уже закончившейся войны.

Почти каждый вечер, через пару часов после отбоя, в кромешной тьме спускались на пляж освежиться в воде и сами девушки-вожатые, светя черными плоскими коробочками американских «карманных» фонариков, расплодившихся в Союзе после войны. И сожалели девчата, разумеется, лишь о том, что мало среди педагогической молодежи парней. Уволокла парней старуха-война в подземные братские могилы, а новые подростки старались поступать в технические вузы или пополнять офицерские ряды Армии и Флота. И мужчин в лагере обнаруживалось при самом тщательном розыске лишь трое: завхоз, не просыхающий от горилки, слепой баянист-фронтовик да старший вожатый, он же главный пожарный, хоть и без пальцев на правой руке, но вполне способный управиться с аварийным гидрантом, если бы случилось залететь в неположенное место какой-нибудь искре от пионерских костров, которые возжигали в конце каждой двадцатидневной пионерской смены.

В начале августа 1947 года солнце особенно ожесточилась против воронежцев, припекало так, что полегли последние неубранные зерновые, трава в степи совершенно выгорела, и гильзы — память о недавних сражениях, — разбросанные повсюду, стали видны издалека, что радовало ребятишек и тревожило лагерное руководство. Дети, подбирали гильзы, мастерили из них свистульки, и все спасались от зноя в воде.

«Натка, Натка! — ныли ребятишки спозаранку, пока Наталья Наумовна Маргулис, второкурсница пединститута девятнадцати лет, заставляла их повторять за ней упражнения утренней гимнастики. — Веди нас уж лучше на море. Жарища! Пот уже все глаза нам разъел!»

— Завтрак никто не отменял! — строго напоминала Наталья Наумовна, не возражавшая против уменьшенного своего имени в устах подопечных. — Потом построение и политинформация. Старший вожатый зачитает вам, как воронежцы убирают хлеб с полей. После уж и побежим на речку. Только чур-чура не падать, коленки не драть, локти не царапать!

Младшеотрядники в сорок глоток радостно загомонили. Они и завтрак проглотили на ать-два, и выслушали о центнерах и гектарах, как умные пионеры, почти не перешептываясь и не толкаясь в строю. Потом уж все ринулись за любимой Наткой, которая все же несла через плечо зеленый резиновый спасательный круг, на ходу его поддувая, и на другом плече холщовую суму с красным крестом. Детские колени не подчинялись дисциплине и жаждали ссадин. За это их наказывали ваткой с йодом. Натка устроилась на берегу, а дети с визгом и брызгами ринулись в воду, зная, что через пять минут вожатая скомандует всем на берег. И горе ослушникам! В следующий заход минут через тридцать им Натка велит побыть на бережку, панамки и тапочки посчитать. С Наткой шутки плохи. Кто в начале смены не слушался и капризничал, тех Натка заставляла учить стихи и вообще отрешала от всех увеселений: игры в футбол, похода в ближайший сосняк за шишками для костра и лишайником для чернил, сбора полосатеньких колорадских жучков на колхозном картофельном поле.

— Наталья Наумовна! — вдруг шепнул один из мальчишек, почему-то назвав вожатую по отчеству. — А что это у того берега в воде белеется? Не нога ли человеческая? Страшно!

Дети завизжали и повыпрыгивали из своей купальни на берег, наперебой голося: «Утопленник, утопленник! Только вчера учили: наши сети притащили мертвеца. Вот и накликали!»

Наталья Наумовна протерла носовым платком круглые стекла очков, откинула со лба растрепанные ветром черные кудряшки, пригляделась. У противоположного берега, всего метрах в пятидесяти на поверхности почти стоячей воды виднелось лежащее ягодицами вверх слегка припухшее человеческое тело, совершенно голое. Кажется, волосы длинные темные. И одна пятка отчетливо торчит из воды, неестественно вывернутая, возможно, ногу несчастной свело судорогой. Вот это «подарочек» нашей смене! Настоящая утопленница. Ничего уже этой дамочке из моей санитарной сумки не понадобится!

— Никто не глазеет, не ревёт! — скомандовала Натка. — Все молчат! Отряд, кругом и бегом марш в лагерь! Я здесь остаюсь. Вика Бугорова! Ты — главная. Отведи отряд в лагерь. Найди старшего вожатого или завхоза. Пусть срочно вызывают милицию сюда. Ну, что приуныли, что носы повесили, кудрявые? А ещё пионеры! Человек утонул! Дело грустное, но ведь это не крокодил лезет к нам на берег! — Попыталась пошутить. — Милиция разберется.

Дети не заставили себя просить дважды. Похватали панамки, кое-как обулись и припустили прочь.

«А как же я одна тут осталась?» — пронеслось в голове у студентки. Натка теперь не на шутку сама струхнула. Бледное тело не шевелилось. Лишь ветер слегка колыхал камыши. Пронзительно заблеяла лягушка, как показалось, даже вспрыгнула на труп, как на эстраду. Все этим тварям нипочем! А человеческие страхи и страдания в особенности.

В теплой воде внутренности человека забродили, догадалась Натка, и газы вытолкнули несчастную на поверхность. «Вчера мы ничего не видели, не заметили ничего подозрительного, — вспомнила Натка. — А вот позавчера было кое-что». Девушка припомнила, что на том берегу, — а ведь он ближе к железнодорожной станции, — спустившись ночью к воде, пионервожатые заметили огонек костра, что-то вроде палатки. И как будто люди там выпивали и пели. Она слышала и мужской баритон, и визгливый пьяный женский голосок. Кто из них? Пьянчужка утонула! Почему не спасли? Сколько их там было, этих ночных кутил? Может быть, и мужик тоже вскоре всплывет? Как же мы прошлой ночью там бултыхались. А утопленник бы кого-нибудь из нас за ногу-то и ухватил! Жуть! Мистика! А если тут уголовщина или диверсанты? Война два года как закончилась, а все-таки боязно. Империалисты на советское государство точат зубы. И если что-то у нас в стране идет наперекосяк, то только из-за диверсантов. Будут допрашивать меня и других купальщиц. Не слишком ли мы лагерный режим нарушили ночным омовением. Но могут закатить выговор по комсомольской линии в институте. Это все Танька Молоткова виновата. Пловчиха! Не может она, мол, жить без воды! Нас соблазнила. Она самая старшая, все познавшая и недисциплинированная. Хотя и работает инструктором райкома комсомола, но развратница, каких ещё поискать. А вдруг благодарность — мне за бдительность?

Натка отчетливо вспомнила, что позавидовала той давешней хмельной развратнице. Ведь с ней был мужчина, может быть, там было несколько женщин, но мужской голос различила Натка только один. И ей было позавчера ужасно стыдно, потому что захотелось переплыть озеро и присоединиться к веселой парочке, порадоваться жизни рядом с ними. А ведь и примут, угостят, хотелось бы и винца выпить. Этого она милиции не откроет и под пыткой. «Смотрите, смотрите, девки!» — зашептала им тогда самая разгульная из вожатых, Машка Шебутнова. И фамилия у нее подходящая. Вечно её старшеотрядники то в походе заблудятся, то девочки для танцев губы гуашью-кармином напомадят, да и забудут перед утренней линейкой смыть. А во второй смене мальчишки поставили в пожарном ведре медовую брагу, а завхоз её учуял. Срамотища!

Дружившая с водой Молоткова уже хотела к ним сплавать, познакомиться. Но тут зоркая Шебутнова обратила внимание своих подруг на то, что за костром, слабо освещенный мигающим пламенем, голый мужчина обнял полураздетую женщину, а потом она опустилась перед ним на колени…

— Девки, отвернитесь! — громко шепнула Молоткова. — Вы слишком молоды, чтобы наблюдать эту мерзость.

И тут Шебутнова свистнула по-хулигански, парочка обратила на них внимание и отступила дальше в тень, но не удалилась с берега. Только ринулись купаться. Развратники! Об этом свидетельствовал озорной хохот и призрачное мелькание за костром, словно дикари гоняются друг за другом. И потом плеск. Нырнули гуляки. А мы целомудренно поплавали недолго в отдалении и, смущенные и устыдившиеся такого грешного видения, в лагерь ретировались. Татка Молоткова даже принялась объяснять, что это они разглядели на том берегу, но Натка и слушать её не стала, обогнала всех и воротилась в лагерь. Вот и не знаем, что же стряслось потом на противоположном берегу, рядом с которым всплыла утопленница. Может быть, это совсем и не та молодая женщина, которая обнимала мужчину, стоя на коленях. Бррр! Как это все непонятно и в то же время захватывающе! И вот чем подобное «несоветское» поведение заканчивается!

Спустя некоторое время из поселка прибыл милицейский лейтенант на мотоцикле с коляской. Он переехал мост и оказался на берегу рядом с утопленницей, вытащил её на берег, храбрец, прикрыл труп брезентом. К середине дня из Воронежа на «эмке» добрались до места происшествия следователи из уголовного розыска, и бригада скорой помощи тоже подъехала без особых сигналов. Эти путь держали от станции, и гнать до моста им надобности не было. Однако все равно пришлось, чтобы добраться до лагеря.

Наталью Маргулис допросили первой. Потом немного потерзали милиционеры Шебутнову, Молоткову и других купальщиц, взяли со всех расписки о неразглашении и удалились.

На следующий день никто из пионеров не просился купаться, обливались из гидранта, пока старший вожатый не разогнал самозваных фонтанёров. Натка отметила, что напуганные утопленницей её пионеры в тот день не содрали ни одной коленки, не поцарапали ни одного локтя. Что это означало? Страх — лучшая нянька! Жаль, что начальство распорядилось купальню передвинуть подальше от страшного места.

И забыть! Да разве такое забудешь!