«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.
May 1941. Fyodor sings a song by the tourist campfire that his peers call the Belgorod Rhapsody. During an evening swim in the lake, Fyodor choked and almost drowned, but his friends saved him. At night, he confessed his love to Galina, and she returned his feelings.
Галя отворила дверь в кабинет отца без стука, остановилась на пороге. Товстоногий просматривал свежие газеты, мурлыча под нос «Дывлюсь я на небо та й думку гадаю: чому я не сокил, чому ж не летаю?»
— Так-таки потопили англичане «Бисмарк», — констатировал полковник Товстоногий, откладывая газету «Правда». — Ты что там застыла, доню? Хотела чего?
— Как же так, тату, ты утверждал, что «Бисмарк» — это настоящая плавучая крепость? — Галя прислонилась к косяку двери в кабинет отца, но не входила, мялась, краснела, ибо просьба её могла показаться майору НКВД настоящим вольнодумством.
— Германцы — отчаянный народ, храбрецы и умники! — ответил Степан Панасович. — Этот их линкор мог одним снарядом потопить другой военный корабль, залпом орудий главного калибра смёл бы небольшой портовый город. Но все же, я бы на месте немецких моряков не отважился выйти в одиночку против всего британского флота в Атлантике. А они осмелились, и сражались так, что вот, — Товстоногий указал на газету, — пресса всю неделю мусолит эту тему. Очень хорошо, что товарищи Сталин и Молотов понудили Берлин подписать с нами договор о ненападении. Немцы посерьёзнее басмачей и даже японцев. Я бы не хотел с ними воевать… Да и не будем. А что же ты хотела, доню? Экзамены все на отлично сдаешь? Какая же ж ты розумныця у меня. Жаль, твоя ненька не видит. Как бы порадовалась она!
— Тату, мы хотим с хлопцами пойти в поход на Воронежское море, точнее, съездить. Дай нам твой автомобиль, — решительно выпалила дочь.
— Ох! — взвился из кресла Товстоногий. — Какие-такие хлопцы? Одноклассники? Чи те, кого я не бачив? [или те, кого я не видел? (укр.)] А кто ж это «мы»?
— Я и Верочка Грудинина, внучка профессора, — смутилась Галя. — И с нами наши лучшие друзья: Федя Романов и Саша Бойков.
От удивления Товстоногий даже перешёл на условный украинский, хотя и не полностью.
— Яки друзи? То ж студенты, взрослые уже хлопцы, не парубки. Воны не друзи, а коханци! [Они не друзья, а любовники (укр.)].
— Тату, ты не прав! Мы лишь товарищи и ничего более! — Галя даже побледнела от возмущения, сжала кулачки.
— Хох! Друзи! Якбы не мий дурень, то и я б смиявся! — Заулыбался одними лишь губами полковник. — Саша Бойков — пловец и метит в чемпионы. И стал бы уж чемпионом, да много сил своих тратит на жинок. Кохает усих пловчих, яки помолодше. Мени повидомылы.
— Вот и набрехали тебе, тату. У Веры с Сашей все серьезно. Саша и Федя дружат, и они хлопцы скромные, не повесы. Что ты, тату! Мне-то хоть ты веришь, доверяешь?
— Так и я о том же. Серьезные! Вона спыть з ним! Профессорова-то Верка. И ты туда же, доню? Я не согласен.
— А о Фёдоре что тебе донесли твои шпионы?
— У меня нет шпионов, доню. Не держу. Все шпионы у злодеев-капиталистов. А меня уведомляют люди добрые и неравнодушные, преданные делу партии коммунисты и комсомольцы.
— Что ты о Фёдоре знаешь? Он тоже «усих кохает»?
— В двадцать лет, доню, если хлопец жинку откохает, это нормально. Хлопцу то надо. Дивчинке не можно кохаться! Ты большая уже, Галю, что ж я тебе должен толковать этот простой порядок жизни.
— И всё же, раз уж ты, тату, сам начал, ответь, кого Федя кохает? — Галя стояла перед отцом гневная и неумолимая, как эриния [эриния - в греческой мифологии жестокая богиня мщения].
— О Феде лишнего не скажу, — поднял глаза к потолку полковник. — Хотя и в том, що любыть жинок, поганого немаэ! Родители его, ликари известные, сейчас за Полярным кругом служат. Живёт парубок сам по себе в отдельной квартире и не пьянствует, не бедокурит, не повесничает. С тобой так отрепетировал, что любо мне смотреть, как ты учишься. Серьезный он хлопец. Однако ж…
— И ты с ним меня боишься отпустить на пару дней в палатке на природе отдохнуть? Все-таки ты мне не доверяешь, тату!
Товстоногий обнял дочь за плечи, вывел в прихожую к большому старинному зеркалу, промурлыкал ей на ушко:
— Ты в зеркало давно на себя дывылася, доню?
— И утром смотрюсь и вечером, и что же?
— А то, что ты уже совсем красавица, Июлька! — объяснил Товстоногий. — Не то что этот квёлый Федюшко, а и сам товарищ Сталин рядом с тобой сомлеет и згришить у думках [согрешит в мыслях (укр)].
— Тату! — испугалась Галя. — Как ты можешь!
— Ничего, доню, я знаю, с кем и что можно гуторить… И нужно сказать!
— Значит, не дашь машину и палатку?
Степан Панасович промолчал, думал, морщил лоб, хмурился. Он любил свою дочь и всегда баловал, как мог, заменяя подарками материнскую ласку, и он с трепетом понял, что удержать в оковах отеческой любви эту юную красавицу он уже не в силах.
— Мы условились уже, что поедем с субботы до понедельника. И в ночь на вторник вернемся. Потому что в пятницу у нас выпускной бал. Неловко нам с Верой пропускать последний школьный праздник. И не хочу тебе, тату, напоминать, что всю жизнь мою ты уже распланировал на много лет вперед, судьбу мою определил себе в радость. А ведь и у меня есть свои чувства, свои планы…
— И Вера, стало быть, с тобой поедет? — переспросил Товстоногий, просветлев лицом. — Это добре. Да и бог вам судья, в конце-то концов. Я ж не Синяя Борода! Значит, в понедельник Веры в Белгороде не будет… Добре!
— Тату, я тебя очень люблю! — Галя повисла у отца на шее, поцеловала его в щеку, колющуюся дневной щетиной. Собственно, Галя даже немного пригнулась, потому что переросла своего коренастого родителя.
— Тракторина «эмку» поведет, — сказал умиленный отец. — Мне так спокойнее будет. Как раз пять мест в автомобиле, а в багажник напихаете одеялки, да консервы не забудьте, сухари. И не напивайтесь сильно перед купанием. Знаю я, что хлопцы рады дывчинок подпоить. Ну, у Рины они не больно-то забалуют. Эх, как же быстро ты выросла, Галю! Я бы и сам с вами, да служба держит.
— Зачем нам Рина, тату? — изумилась и встревожилась Галя.
— У хлопцев правá на вождение имеются, что ли?
— Я не знаю, — смутилась Галя. — Я думала, что мы поедем с твоим почтальоном, который секретные бумаги отвозит в Воронеж. С ним же и вернемся. Он бы нас в Воронеже пождал денек.
— Ах, доню! — усмехнулся Товстоногий. — Донесения дежурный офицер отвозит. С ним вам вместе нельзя. Ну, что ты, как будто забыла, где твой отец служит!
— И как же?
— Не одна же у меня в подчинении машина! Рина, Риночка! Подь-ка сюды!
Тракторина вышла из кухни, вопросительно уставилась на Степана Панасовича, вытирая о фартук руки.
— В субботу отвезешь на «эмке» ребяток на Воронежское море, побудешь там с ними, за костром последишь. Возьмешь свой браунинг. Мало ли кого ночью огонек ваш может подманить. Товарищ Берия же ж классово близких навыпускал из заключения. И напрасно. То и дело эти гольтипаки наших сограждан обижают. Уж я-то знаю! А тебе ведь тоже отдохнуть хочется, а, Риночка?
— Слушаю, Степан Панасович, — согласилась Тракторина. — Только кто ж вам обед согреет?
— Ты об обеде не журысь [не печалься (укр.)], голубушка! — Товстоногий взял за локоток домработницу. — Мне не досуг в этот выходной обедать. Трудная служба предстоит. В управлении чего-нибудь перехвачу.
— Замечательный у меня тату? — воскликнула, обращаясь к Тракторине, Галя.
— Угу! — согласилась и опустила глаза Тракторина, и почему-то у неё порозовели щеки.
— А ты, Риночка, самый симпатичный в мире конвоир, — завершила похвалу Галя.
— И кстати, на той неделе приедет Игорь Джоржевич, — вспомнил Товстоногий и потрепал невесомые волосы дочери. — Пообщаетесь. Он тебя хотел повидать. Особенно тебя!
* * *
К урезу воды в северной части Воронежского моря добрались на фоне багрового заката, в самое романтичное время суток. Без приключений путешественники преодолели сто километров до города Губкина, миновали Лебединские рудные месторождения у Старого Оскола, полюбовались грандиозными карьерами, перспективой крупнейшей стройки социализма, закусили и пели веселые песни ещё сто с лишком километров до Воронежа.
Тракторина вела автомобиль М-1 спокойно, уверенно, выжимая газ лишь на прямых участках шоссе. Юношество глазело по сторонам. Ребята любили свой край, свой город Белгород, старинный посад средней полосы России, но по сравнению с Киевом или Владимиром, безусловный «новострой». Строительство современного Белгорода начато в 1596 году по указу царя Фёдора Иоанновича в семиста верстах к югу от Москвы, вблизи границы с Украиной, откуда неокрепшей Московии грозили буйные казаки-запорожцы. И задуман этот город, как крепость с гарнизоном и населенными ремесленным людом пригородами. Никогда не было в этих краях крепостных крестьян, хотя черноземные пашни всегда давали богатые урожаи. Батрачили крестьяне на помещиков, оставаясь формально вольными людьми. Оттого и гордыми, независимыми, всегда готовыми взяться за оружие, если видели обиды и утеснения со стороны посадников или городничих. В этом месте у Белой горы сливались две речушки: Везелица и Северный Донец, летом почти пересыхающие, и тут с античных времен селились люди, постройки которых уничтожали кочевники: скифы, аланы, хазарские наемники, печенеги, половцы.
Довелось испытать страх, боль и горечь и Белгороду крепости. Через шестнадцать лет после основания крепость сожгли поляки. Смутное время подходило к концу, но ещё не завершилось. В июне 1633 года на южную русскую границу напали запорожцы полковника-атамана Острянина. Казаки осадили Белгород, взяли приступом острог. Однако защитники Белгорода продолжали драться, сделали ночную вылазку, сожгли осадные башни захватчиков, пограбили обоз. И казаки отступили.
В связи со строительством оборонительных сооружений Белгородской черты в 1646 году было принято решение о переносе крепости на правый берег Северского Донца у реки Везелицы или Везёлки. Теперь это центр нынешнего Белгорода. А при Батюшке Петре, государе императоре, границы Московии так отодвинулись на запад, что Белгород утратил свое фронтовое и стратегическое значение, превратившись в центр Белгородской провинции Киевской губернии.
В советское время, уже на памяти Фёдора Романова и Саши Бойкова, летом 1934 года обширная Центрально-черноземная область была разделена на Воронежскую и Курскую области. Белгород включён в состав новообразованной Курской области, но выделен в самостоятельную административно-хозяйственную единицу с непосредственным подчинением его Курскому облисполкому. Образовали в Белгороде и свой отдел НКВД, командовать которым прислали Степана Товстоногого. С повышением в чине. А секретные пакеты ему переправляли по-прежнему через Воронеж. Чтобы запутать шпионов и недругов советской власти.
Орел и Белгород оказались в составе Курской области, как дань советской гигантомании. Ведь и Новгород вместе с Псковом входили районными центрами в состав области Ленинградской. Гигантомания большевиков. А почему бы и не объединить? Природа этих мест очень похожа. В Орле побольше лесов, в Белгороде — степи с перелесками на холмах. И всюду, стоит копнуть, русский чернозем. Ни одно государство Европы не может похвастать такой долей плодородной почвы, какой наградила природа Советский Союз. От Волги до Карпат через всю Украину тянется язык черной земли, иногда занимая более метра в глубину. Сформировался этот темный слой за тысячелетия на известняках, на лёссовых суглинках в условиях умеренно континентального климата при периодически промывном или непромывном водном режиме под многолетней травянистой растительностью. Так ученые гундосили с университетских кафедр. Для простого же селянина только плодородие почвы ценно. И как ни удобряй поля на севере или востоке, не собрать крестьянам и колхозникам таких урожаев зерновых, овощных культур и картофеля, как на черноземе. Тем более, что восточнее, за Волгой, хоть и чернозём, да засушливо, рискованно там злаки высевать, только скот пасти на степных просторах.
Люди на орловщине и белгородчине, как выяснили археологи, селились с самого каменного века. Как добрались сюда из Африки предки современных кроманьонцев, так и не уходили. Некоторые, конечно, и дальше поплелись за кочующими мамонтами, за лучшей долей и очутились в Китае и в Финляндии. Может быть, и до Австралии дотопали, потому что в ледниковую эпоху много воды из океанов в лед превратилось, обмелели моря, стали для первобытных пешеходов проходимы.
Вдоль рек Оскола и Северного Донца, Псёла и Сулы раскопали историки древние селения, нашли бронзовые предметы, изготовленные умельцами за тысячу лет до нашей эры, лепную посуду, кремни, которые можно было использовать как орудия труда и оружие. На всем левобережье Днепра в непроходимых доисторических лесах обитали племена чернолесской культуры, а за семьсот лет до нашей эры сюда пришли скотоводы-скифы. В степях остались царские скифы, или киммерийцы, в лесах поселились земледельцы — скифы-сколоты. Об этом Геродот писал. Из свитков этого древнегреческого историка мы и узнаём о жизни скифов и о том, что на границе лесов и степей проходил раздел культур, скол. Союз племен «сколотов» от Днепра до Южного Буга существовал с пятого века до новой эры и до прихода готов, славян, более сильных кочевников. Древние обитатели белгородских дубрав строили деревянные крепости — городища, торговали с эллинами железом, добытым из болотной руды.
Не уходили отсюда оседлые хлебопашцы и ремесленники даже под разрушительными волнами гуннов, печенегов, половцев, татаро-монголов, под более поздними по времени ударами польско-литовской, турецкой, казацко-запорожской сил, культур, чуждых русскому мирному населению. Здешние самобытные и гордые люди помнят походы литовских князей Ольгерда и Витовта против крымцев, и крымцев против литовцев и против московских правителей. Конечно, под давлением постоянных войн на этих землях население поредело. Но места не обезлюдили. К моменту принятия московского подданства при великом князе Иване Третьем в середине пятнадцатого века на Белгородчине нашлось достаточное число людей для основания крепостей и городов: Оскола, Курска, Валуек, Хотмыжска, Грайворона и собственно Белгорода.
К концу девятнадцатого века число горожан в Белгороде достигло двадцати семи тысяч, всей области — девятисот тысяч. Они занимались саловытапливанием и мыловарением, кожевенным, кирпичным, кафельным и гончарным ремеслами. Близ Белгорода добывали мел высокого качества, часть которого обжигали на известь, часть мололи и отправляли в Москву и Харьков. Торговали скотом, домашней птицей, зерном, салом, кожами, воском, мануфактурными изделиями. Были развиты пчеловодство, бахчеводство и огородничество. Белгород славился многочисленными фруктовыми садами. В Белгороде возвели семнадцать храмов, два монастыря, духовное училище.
В 1919 году в Белгороде разместили так называемое Рабоче-Крестьянское правительство Украины под руководством Г.Л.Пятакова. Город был временной столицей Украины, потому что все крупные города Украины были в ту пору заняты белогвардейцами или петлюровцами.
К сороковым годам двадцатого века население Белгорода возросло до тридцати четырех тысяч. И почти половину составляли говорящие на украинском. Конечно, далеко не самый крупный город Советского Союза, но ведь известно: чем меньше городок, тем сильнее любят свою родину горожане.
С гордостью и радостью взирала молодежь из окон летящего по сухим твердым проселкам автомобиля на просторы степей, пастбищ, созревающего жнивья, на зеленые стены дубрав, на живописные речушки, тонкие и невидимые, русла которых обступили ивовые рощицы или пойменные заливные луга, заросшие рогозом, к середине лета поднимавшим над болотной малахитовой травой бурые наконечники своих копий-соцветий. Все эти богатства и красоты природы принадлежали им, советским юношам и девушкам, их будущим детям и внукам, а не старорежимным панам, помещикам, постнолицым церковникам и красномордым купчикам или заокеанским хищникам-концессионерам времен НЭПа. Студенты и старшеклассницы, готовые ступить во взрослую жизнь за порог школы и института, ожидали в своем грядущем долгую мирную жизнь, наполненную трудом, творчеством, любовью.
На въезде в Воронеж у Трактрины проверили документы сотрудники ОРУДа [Отряд по регулированию уличного движения, отдел милиции созданный в 1931 году, упраздненный в 1961]. Сержант в новенькой синей форме убедился, что молодежь лихо катит на чёрной «Эмке» со служебным номером с ведома высокого начальства, взял под козырек, да ещё и предупредил, что лучше объехать город, поскольку на центральных магистралях раскопаны траншеи, чинят водопровод. На ровных, асфальтированных участках дороги чекистская «Эмка» с форсированным двигателем развивала до восьмидесяти километров в час. Тракторина, к удивлению Фёдора и Саши, была великолепным водителем. Чувствовалась многолетняя школа полковника Товстоногого. Никто не спрашивал, где выучилась водить машину девушка, почему доверил именно ей охрану молодежного пикника начальник белгородского управления НКВД. Галя намекнула, что Тракторина играет роль не только горничной и кухарки, но в определенной мере вестового и даже телохранителя.
Наконец, автомобиль затормозил на обширной поляне, а рядом ветер плескал на берег волны. Как самая старшая, да к тому же уполномоченная надзирать, Тракторина не торопилась раздеваться. Она помогла Фёдору развести костер из сухих прутьев ивняка, затеяла в котелке походную кашу, сварила чай в закопченном чайнике. В это время Сашка уже проверял воду и исследовал дно у берега. Скользкая глина, но вода чистая и теплая. Девочки разделись для купания, остались в неуклюжих ситцевых трусиках и лифчиках, но это никого не смущало, поскольку быстро стемнело. На юге у самого черного зеркала воды появился лунный диск, немного ущербный. До полнолуния, до ночи земляничной луны оставалось ещё два дня. Луна просигналит собирать ранние лесные ягоды, даст старт ночным купаниям в языческой манере. Лунная дорожка манила поплавать. Не терпеть же до полнолуния!
Шурик сообщил, что обнаружил невдалеке под берегом старый шалаш, в котором, по всей вероятности, пережидают непогоду тутошние рыбаки.
— Вы, девчонки, можете располагаться в палатке, — сказал Шурик, — а мы с Федей заночуем в шалаше, как индейцы. Только сначала закусим и все вместе купнемся.
— Нет, — возразила Тракторина. — В палатке нас мошкара закусает. Девочки вместе со мной будут спать в авто. Я устрою мягкую постель из сидений на троих. А уж для вас места в машине не хватит. Не прогневайтесь, хлопцы. В палатке останетесь.
— А что у нас на ужин? — поинтересовалась Галя, выбираясь на берег и отжимая намокшие волосы. Они с Верой уже поныряли, порезвились в воде, охладились и теперь чувствовали пробудившийся аппетит.
— Все, что в котелке, ваше, — усмехнулась Тракторина. — Только уж, чур, за собой миски сполоснете. Здесь кухарок нет.
— А для сугрева? — спросил Шурик. — Неужели полковник обрек нас на трезвомыслие?
— Для «сугрева» чай! — ответила Тракторина. — Я его крепко заварила, до горечи. Гляди, Тарзан, не пристрастись! А не согреет чай, есть и девичьи объятья. Юницы не согреют, то отогрею тебя я — Мамочка Тракториночка!
Девушки хмуро глянули на свою старшую подругу, шутливая речь которой показалась им нескромной.
— Пусть Федя споет, что-нибудь задушевное! — потребовала Вера, когда первая порция перловой каши с тушенкой была съедена, и девочки принялись дуть на кружки с пропахшим дымком напитком.
— Раз уж Фёдор взял с собой гитару, — шутливо объяснил Шурик, — то примется нас мучить серенадами до рассвета.
— Ждем, ждем! — захлопала в ладоши Вера. — И пусть Июлька ему подпевает. И мы тоже, если слова знаем.
— Только не смейтесь сразу! — попросил Фёдор, принес гитару из машины, пошевелил колки, пощипал струны, настраивая инструмент. — Я учитель средней школы, никакой я не певец, не музыкант. Я и играю на гитаре неправильно, зажимаю струны большим пальцем, как цыгане делают в ресторации, но не виртуозы в консерватории.
— Прикажи ему, Рина, — потребовал Шурик, — чтобы не врал наш Сократ. И голос у него есть, и пишет он великолепные стихи. Не Пушкин, конечно, не Некрасов, но ведь советский цензор и Пушкина отредактирует так, что и не узнаете. Музыка, может быть, и скопирована, но Федя не плагиатор. Я, во всяком случае, не могу угадать, из какой оперы он свои мелодии тырит!
— Что ты сыграешь? Мы знаем? — осведомилась Галя.
— Исполняя известное, легко сфальшивить, соврать, опозориться, — ответил Фёдор. — Вы меня раскритикуете. Старшеклассницы — всегда максималистки. Лучше для начала я напою свою бесконечную песню. Я, что вижу, о том и пою, как кочевник в далеком путешествии. Ведь жизнь — это дорога, начала которой никто из нас не помнит, а где конец, никто не угадает.
— Только не очень длинно, дружище, — проворчал Шурик. — Купаться хочется.
— Ты Фёдору завидуешь, — перебила его грубиянка Вера, — потому что ничего в музыке не понимаешь. А мы послушаем. Можешь один плескаться, Тарзан . . . !
И добавила такое определение качества Шурика-Тарзана, которое редко услышишь даже в мастерской паровозного депо. Тракторина сверкнула на Верочку глазами, похлопала в ладоши, шепча: «Браво, бис!»
Фёдор подкрутил колки, взял несколько аккордов и запел довольно приятным тенорком, немного подражая Петру Лешенко или Вадиму Козину. Юноша пел о школьных годах, которые останутся в памяти чудесным сном; о седой учительнице, проверявшей детские тетрадки, в которых они старательно выводили слово «Родина»; о каштанах и тополях, которые приветствовали учеников в школьном дворе; о ревности без причин, терзавшей подростков, и об однокласснице по имени Оксана, незаметной зимой, но расцветшей весной вместе с ландышами, букетик которых лирический герой оставил на её парте утром до начала занятий. Фёдор спел и о своих родителях, уехавших покорять далекое северное море, льды и нетающие снега, куда их, героев, направила Родина.
Закончил Фёдор двумя куплетами, пришедшими ему на ум в последние дни:
«На бульваре каштан весь в весенних свечах,
От твоих он нас скроет подруг.
И пунцовая шаль на девичьих плечах
Будет помнить тепло моих рук.
Лепестки хризантем устилают песок,
Их из садика ветер унес.
Никогда не забыть мне ни твой голосок,
Ни твоих белокурых волос».
Затих последний аккорд. Сидящие у костра помолчали несколько секунд, поаплодировали и стали обмениваться впечатлениями.
— Я не узнаю, что это за мелодия, — недоумевала Тракторина.
— Это моя музыка, — потупился Фёдор. — И стихи тоже мои.
— Его стихи, свидетельствую, — буркнул Шурик. — Видел, как он на комсомольском собрании их корябал, пока студентка зачитывала очередное наше письмо — спасибо товарищу Сталину за мирное небо.
— Да среди нас настоящий менестрель или скальд! — восхитилась Вера. — Так мой дедушка бы его похвалил. А эта песнь просто какая-то бродвейская мелодия, и американские киношники нервно курят в отдалении!
— Я догадалась, чей это красный платок будут помнить твои пальцы, товарищ скальд! — хохотнула Галя. — Не ожидала, Верочка, что ты строишь глазки моему учителю!
— Зато белокурые волосы только у тебя, Июлька! — парировала укол подруги Вера. — Вот такой он наш влюбчивый менестрель!
— Фёдор, — гордо заметил Шурик, — наш аэд, древнегреческий слепой Гомер, способный сочинить Илиаду, если вдруг война случится, короткая и победоносная.
— Слепым я быть не хочу и войну не люблю, — запротестовал Фёдор. — Тем более, что никакой войны не горизонте мы не видим. Гомер был не только слепым, но и нищим при жизни. А теперь семь городов борются за звание родины Гомера.
— Верно, Фёдор! — обрадовался Шурик. — Я помню, Верочкин дедушка на лекции нас просветил, что в его юности, когда профессор Грудинин был гимназистом, бытовал стих о Гомере: «Семь спорят городов о дедушке Гомере. Он милостыню в них просил у каждой двери…» И все же ты, Федя, грек: чернявый и кудрявый, и нос у тебя картошкой, как на бюстике Сократа в кабинете декана.
— Какие же вы умные, мальчишки! — восхитилась Вера.
— А вот поступайте, девчонки, в наш институт, профессор Грудинин и вас многому научит, — посоветовал Фёдор.
— Пой, менестрель, пой! — нараспев сказала Галя. — Сердце мое успокой!
— Заладили: менестрель, аэд какой-то. Пусть уж лучше славянский рапсод-гусляр, — проворчала Тракторина. — Не к чему нам эти буржуйские менестрели или скальды, и древнегреческие Орфеи как-то уж очень далеки.
— Называйте меня, как хотите! Я рад, что моя песня вам понравилась, — сказал Фёдор. — Только напрасно, Рина, ты блюдёшь социалистические принципы. Во времена менестрелей ещё никаких буржуев не народилось.
— «Бесконечная мелодия», — молвила Галина, — какое-то название, тоску навевающее. С претензией на бессмертие или вселенскую славу. Нескромно это. Давайте произведение нашего гусляра-баяна или рапсода мы и назовем рапсодией? Белгородская рапсодия! Как?
— Хорошо сказано, Галина Степановна! — воскликнул Шурик. — Речь не мальчика, но мужа. Простите, я соврал. Не девочки, а дамы… Нет, как ни старался, получилась у меня какая-то ерунда вместо комплимента. Пойдемте лучше купаться. В воде у меня всё лучше получится, клянусь богом Нептуном, Верочка!
Тракторина глубокомысленно заметила:
— Ты Александр, обладаешь удивительным чувством стиля. Это я такой тебе комплимент делаю, хлопец, потому что ты мне нравишься. Страшусь я Верочку обидеть, а то бы завела с тобой интрижку.
Тракторина хихикнула, а остальные смущённо промолчали, не понимая, шутит их надзирательница или откровенничает.
— Да уж, пора и купнуться, — поддержала Шурика Вера, закручивая косу, и пряча волосы под платок.
— Нет, нет, — заспорила Галя. — Я хочу, чтобы все мы спели хором что-нибудь доброе, душевное и в то же время бодрое и романтическое.
— Тогда «Бригантину»! — предложила Тракторина. — Подыграешь, Федя?
— Это новая песня? — заинтересовалась Вера. — Я её совсем не знаю.
— Это авторская песня, — пояснила Галя. — По радио её не исполняют. А мы в Крыму её разучили. И даже папе она нравится.
— «Бригантина», — менторским тоном добавила Тракторина, – это символ нового пути, предчувствия радости. Я даже не знаю, кто сочинил стихи. Игорь сказал, что какой-то молодой человек, может быть, даже агент компетентных органов. Уверена, что скоро песня будет признана комсомольской и начнет зажигать на берегах рек и озер походные костры романтиков, как наш сегодняшний огонек. И у этих костров молодым захочется всего настоящего: работы на благо родины, любви, большой и хорошей, удачной защиты научного проекта…
— Да уж, конечно, не «В парке Чаир» петь у костра, — поддакнул Шурик.
— В Крыму я посещала несколько парков Чаир, — вспомнила Галя. — Это дикие парки. В них соседствуют плодовые и декоративные растения. Парк Чаир — достопримечательность Ялты. Там растут кипарисы, пальмы, магнолии, гортензии, олеандры. Двести сортов роз, высаженных еще в девятнадцатом веке…
— Догадываюсь, что «Бригантину» вам напел всеведущий Игорь Джоржевич, — горько усмехнулся Фёдор. — Когда вы с ним любовались розами в парке Чаир. Впрочем, давайте петь, пока эту вещь не запретили такие же, как и этот Эвергрин, начальники.
Тракторина шутливо погрозила пальчиком Фёдору и первая затянула низким контральто, но с визгливыми сельскими интонациями, словно пела срамную частушку: «Надоело говорить и спорить…» Фёдор ударил по струнам. Молодежь подхватила. Только Вера не знала слов, и Шурик запинался, но не стеснялся фальшиво подпевать.
Потом Фёдор исполнил несколько старинных цыганских романсов, не рекомендованных к запоминанию молодежи, как упаднические и пропагандирующие чувственную любовь. В заключение насмешил девчонок куплетами о разномастных карточных дамах или красотках, первая из которых, червонная, вытянула из кармана лирического героя все червонцы; вторая обманула с бубновым валетом, да и не с одним; третья, крестовая дама, наставила певцу синяков; а четвертая, пиковая, так его обозлила, что пришлось её поддеть на вилку во время пикника.
Отсмеявшись вдоволь, девчонки решили перед сном совершить заплыв. Тракторина осталась наблюдать с берега, пообещав утром при свете дня проплыть упущенную дистанцию.
— Федя, ты — тормоз паровозный! — задорно воскликнула Вера. — Нас уже комары заели. Поплыли вместе на глубину. Догоняй!
Фёдор быстро скинул брюки, рубашку, майку и с разбегу нырнул в черную, пахнущую тиной воду. Возглавлял четверку пловцов, разумеется, Шурик, как титулованный на городских соревнованиях спортсмен, от него не отставала и Галя, натренировавшаяся совершать долгие заплывы в Крыму стилем брасс. Отрывистыми саженками догоняла лидеров Вера, а Фёдор отстал. Плавание никогда не входило в тройку его любимых развлечений. Он оглянулся. Огонек костра еле мерцал в отдалении, а дна, как было понятно, уже не достать. Возвратиться под опеку Рины — позорно. Школьницы, выходит, обогнали своего репетитора, разменявшего уже третий десяток лет? Ни за что не поверну. «Друзья! Я с вами!» — так хотел крикнуть вслед рассекавшим черную воду девчонкам Фёдор, но вода заплеснулась ему в гортань. Холодная струя оплела ему колени. Парень поперхнулся, захрипел, забулькал и погрузился в глубину.
* * *
Фёдор очнулся у костра. Его тошнило. Тракторина рывками давила ему на грудь. Над ним склонились заботливые и тревожные лица Гали, Веры и Шурика.
— Уйдите! — только и смог выдавить Фёдор, повернулся на бок и закашлялся. Все содержимое желудка вслед за водой из легких вытекло не траву.
— Вот теперь хорошо! — облегченно вздохнула Тракторина. — Жить будет!
— Федька, мерзавец! — воскликнул Шурик. — Ты попугать, что ли, нас решил? Плохая шутка — нырять и не выныривать. Скажи спасибо Гале. Это она оглянулась, когда ты булькнул что-то. Она нырнула за тобой, я — за Галиной, а Верка только завыла, как рыба-трубач.
— Нет такой рыбы! — обиделась Вера.
— Теперь, как честный человек, — продолжал Шурик, — ты, Сократ, обязан Гале хорошую бутылку коньяку за свое чудесное спасение.
— Пусть лучше допишет ещё куплет к своей рапсодии, — смилостивилась Галя. — Коньяк может и Риночке презентовать. Это ведь Рина тебя откачала, Фёдор, когда мы с Шуркой извлекли твое бездыханное тело из бездны вод!
— И сделала тебе искусственное дыхание рот в рот, — добавила Вера. — Да он же и не помнит ничего, только рыгает!
— Может быть, у него случился сердечный приступ, — предположила Тракторина, — или паническая атака. Случается с людьми нервными, тонкими и впечатлительными во время ночного купания. Короче, живёт он второй раз. Заново родился. Если бы не Галя…
— Пусть он лекарство примет, — потребовала Галя. — Ещё не хватало, чтобы мы тятьке труп в служебной машине привезли. Федя, ты не умирай, пожалуйста. Доживи до понедельника!
— Какое же лекарство? — задумалась Тракторина. — Есть в аптечке сильное успокоительное в порошочках. Только сможет ли он глотать? Шурик, налей-ка в кружку чай, подуй, чтобы остыл. Пить хочешь, Федя?
— Дайте ему воды, — предложила Вера. — Пить тебе хочется, Федя?
— Воды мне не надо, — выдавил Фёдор. — Хватит с меня воды. И лекарства не надо, я уже почти ожил.
— Надо, Федя, надо, — вымолвил Шурик свою обычную присказку. — Ты слушайся Рину. Я её зауважал.
Тракторина принесла из машины коробочку с лекарствами, разболтала в кружке порошок, почти насильно влила теплый и немного горьковатый чайный раствор в рот спасённому.
— Давайте и мы чайку попьем, — предложила Галя. — Я перенервничала. Как уснуть?
— Все перенервничали! — вторила ей Вера. — Нас печенье успокоит.
— Все живы, — добавила Галя, — и теперь проживем мы долго и счастливо, раз уж старушку с косой нынче обманули. Вот ведь где эта бабка притаилась — в чёрной водичке Воронежского водохранилища!
Пока Тракторина и Саша втягивали Фёдора в палатку, устраивали его, совершенно ослабевшего от лекарства, укутывали одеялом, девочки разлили по кружкам остатки чая, раскрыли пачку немецкого печенья из пайковых кладезей полковника Товстоногого. И потом все они ещё некоторое время просидели у потухающего огня, шептались, посмеивались, допивали чай из походного чайника, такого черного и во вмятинах, что девчонки пожалели посудину и обещали Тракторине утром оттереть чайник песком до медного блеска.
* * *
Фёдора разбудило щекотное прикосновение волос к его щеке, глазам и носу. В грезах представился некий кошмар предыдущего вечера, нечто темное, сырое и ужасное своим тупым космическим равнодушием извечной энтропии к крохотному человеческому существу. Но явь поразила Фёдора ещё сильнее. Это не может быть явью, слишком нереально и желанно, как розы в парке Чаир, как парус бригантины в Флибустьерском море.
— Тарзан, что с тобой приключилось? — прошептал Фёдор. — Тарзан, ты где, сволочь? Не пихайся!
— Тарзана тут нет, — услышал Фёдор во тьме тесной палатки голос Галины. — Здесь только мы с тобой, любимый!
— Я схожу с ума, Шурка, — взмолился Фёдор. — Разбуди же ты меня, мерзавец.
— А ты уже и не спишь, прекрасный скальд, герой моих мечтаний! — снова тягучий голосок Галины. — Я уж боялась, что лекарство тебя до утра сразило. Бужу тебя, бужу… Или будю? Как это по-русски-то сказать вернее, мой учитель?
— Галя? — все ещё не верил своим органам чувств Фёдор. — Что ты делаешь в палатке? И где Шурка?
— Шурка с Верой пошли в шалаш целоваться, — ответила Вера тоном астронома, толкующего школярам закон всемирного тяготения. — А я к тебе. Могу уйти, если спать помешала.
— А Тракторина?
— Мы Риночке два порошочка в чай сыпанули, — хихикнула Галя. — В суматохе она и не разнюхала, не распробовала. Залпом выпила и теперь до рассвета не сможет нам помешать.
— Это нельзя, Галочка! — испугался Фёдор. — Что за каприз? Мы же преступники.
— Да кто ж узнает? — успокоила его Галя. — Можем же мы с тобой поцеловаться в спокойной обстановке? Верочка меня не продаст. А Шурка тебя не заложит в «чеку»?
— Это никуда не годится! — противился Фёдор и задрожал, потому что Галя поцеловала его в ухо. — Я ведь комсорг курса, и ты комсомолка. Твой отец не простит мне, и вообще… Я совершенно голый!
— А ты бы хотел в мокрых трусах спать? Рина тебя раздела, оставила Шурика о тебе заботиться и согревать, но я полагаю, что справлюсь лучше Сашки, — объяснила Галя.
Фёдор совершенно растерялся, он не знал, что и думать, что делать. Вытолкать девушку из палатки? Самому как-нибудь улизнуть, разомкнув нежные объятия своей ученицы? А может быть, плюнуть на все условности социалистической морали, все равно же он вчера умер?
— Да, Верочка не ошиблась, тормоз ты паровозный, Федя! — упрекнула его Галя. — Хоть бы поцеловал меня в губы по-настоящему в благодарность за спасение из пучины.
— Если я поцелую тебя, девочка, то ты перестанешь меня уважать! — нашелся что возразить Фёдор. — Ты подумаешь, что я падок… Это плохо!
— Я открою тебе страшную тайну, Фёдор, — изменившимся голосом прошептала ему на ухо Галя. — Ты узнаешь, а после уж сам решай, что хорошо, а что такое плохо.
Галя прильнула к губам Фёдора, и долгим поцелуем они наслаждались под шорох ветерка по брезенту палатки. Сколько прошло минут, они не считали.
— Это сон! — охнул Фёдор. — Любовь, похожая на сон.
— Да, милый, — возразила Галя. — Любовь пришла к нам, как светлый сон.
— Ты прелестна, Июлька моя! — наконец произнес Фёдор. — Я готов сто раз умереть за тебя и ради одного твоего поцелуя. А что за тайна?
— Знай, что отец уже давно нашел мне мужа. Когда я окончу курс университета или даже раньше, он выдаст меня замуж за Игоря. Я подозреваю. И это тайна пока. Всем в нашем доме понятная.
— За старика? – ужаснулся Фёдор.
— Не за старика, а за полковника Эвергрина.
— Разве ты влюблена в этого Эвергрина? — возмутился Фёдор. — Неужели Степан Панасович полагает, что с американцем ты будешь счастлива? Зачем ему это нужно?
— Похоже, что влюблена я в тебя, Фёдор, а не в американца, — продолжала шептать Галина. — Отец, если узнает, что мы тут с тобой натворили, убьет тебя, милый. А у Эвергрина что-то есть на моего тату. Они как-то по-особенному переглядываются. И отец, я заметила, немного перед Игорем лебезит. Это мой тату робеет. Невероятно!
— Твое желание ничего для них не значит?
— А для тебя мое желание хоть что-то значит, милый?
— Ты сомневаешься, Июлька моя? Все, что пожелаешь, исполню!
— Эвергрин, если разобраться, не такой уж бездарный муж, — задумчиво молвила Галя. — Седых волос у него нет. И все же он — не Ромео! А я хочу ощутить себя Джульеттой. Немного запоздала, конечно. Джульетте сколько было годков-то? Ну, тогда хотя бы Татьяной Лариной.
— Значит, в твоих фантазиях, Галина Степановна, я — Онегин, а Эвергрин — Гремин?
— Пожалуй, ты больше похож на Ленского, милый, — вздохнула Галя. — Мы вчера вспоминали о розах. Стыдно признаться, но я не желаю, чтобы мою розу сорвал Эвергрин, который что-то имеет на моего отца. Понимаешь, что я имею в виду?
— Да, — прошептал Фёдор смущённо.
— Я, мой дорогой мужчина, не заложница скелетов, которые тату с Игорем прячут в своих сейфах. И моя роза должна быть сорвана любимым человеком и сгореть в огне страстной любви. Поможешь мне? Или ты меня станешь презирать? Знай же, Федя ещё одну правду, чудовищную, как озерная бездна, которая тебя хотела скушать. Я — презренная, падшая женщина! Я целовалась с Эвергрином в парке Чаир! Ринки в тот раз не оказалось рядом. Мы любовались розами на закате дня, и как-то это само собой получилось. Видишь, насколько я с тобой откровенна… И что самое для меня омерзительное, мне все понравилось: поцелуи полковника и его ласки, его сильные руки на моей груди, его хриплое табачное дыхание. Ох, какой же он сладострастный, и давно влюблен в меня, как сам признался, потому что я похожа на маму. Я его тогда же и возненавидела! Он настоящий извращенец из темных новелл Эдгара По. Убей меня, Федя, я не желаю жить, потому что, если женится на мне Эвергрин, я вскоре тебя позабуду. Я дурная, я грешная. Исключи меня из комсомола! Или помоги мне, Федя, милый мой рапсод. И пусть я стану последним куплетом в твоей песне! А ты у меня первым и единственным человеком!
— Ты в самом деле хочешь прямо сейчас?
— Что нам мешает? Возьми меня! Растерзай! В том смысле, что я не хочу уже расти после ночи с тобой. Я сохраню нашу тайну, хотя бы тату стал меня пытать в своем подвале, а Эвергрину — шиш! О! Как я буду торжествовать, если он поведет меня под венец, этот всемогущий начальник. Ведь хотя бы сердце моё ему не покорилось!
— Я не могу! За тебя боюсь. Ты погубишь себя ради девичьей фантазии!
— Сдрейфил?
— Ожившему мертвецу страшиться жизни не приходится! Это не имеет смысла, моя красавица. Товстоногий никогда не разрешит нам пожениться! Не вашего сада я фрукт!
— Как знать! Не могут же меня, советскую комсомолку, в Советском Союзе продать в рабство. Отец любит меня, он меня поймет, а тебя простит. И потом, разве не возбуждают тебя мои поцелуи, запах моих волос, моя нежность? Федя, не будь тормозом. Это, я догадываюсь, у тебя первый раз?
— Любить, кому ума не доставало! И все же я предлагаю остановиться! Нельзя!
— Where there’s a will there’s a way, — рассудила Галя. — Так в Америке говорят. Если нельзя, но очень хочется, то можно! Игорь научил.
— Ты меня окончательно взбесила своим Эвергрином. Что ни сделаем, ты об Игоре вспоминаешь.
— Как прикажешь мне быть, если я почувствовала себя женщиной только с ним и теперь с тобой? Я так сильно и в губы больше ни с кем не целовалась. Веерка всё врёт из зависти.
— Тогда я буду ему мстить! Я овладею тобой, мы станем мужем и женой, и никого у меня кроме тебя не будет, никогда и нигде!
— Ну, нет! Я чую, ты оробел, мальчик! — догадалась Галя. — Я сделаю все сама. И обсуждать нам больше нечего!
Губы юноши и девушки слились. Фёдор почувствовал, как прижимаются к его коленям холодные мягкие и сильные бедра Галины, точно такие, как у Лорелеи-пловчихи, которой дразнил он Шурика, коварной русалки-убийцы. И юноша впал в сладкое забытьё.
