Белгородская рапсодия.

сержант госбезопасности
Оглавление.
Предисловие к публикации
в Интернете.
- Глава 7. Эшелон до Ашхабада.
- Глава 8. Сватовство майора.
- Глава 9. Проклятие мёртвого калеки.
- Глава 11. Противотанкисты.
- Глава 12. Тевтонский меч.
«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.
June 1941. Colonel Tovstonogiy and Traktorina use threats and flattery to convince Sasha Boykov to make Vera renounce her grandfather, professor Grudinin. Vera curses the traitor Sasha. Traktorina and Sasha become lovers. The Great Patriotic War begins.
— Я разведала, где они, Степан Панасович, — сказала вечером в понедельник Тракторина. — Выследила. С вас премия для меня или моё повышение по службе.
— И так уж ты, Риночка, высоко летаешь, — недовольно ответил Товстоногий. — Моя самая близкая и доверенная разведчица.
— Близкая, но не родная, Стёпочка.
— Ты это забудь, товарищ Зализняк, — ещё больше осерчал полковник. — В матери к Гале нацеливаешься? Ты ж ей — сестрёнка. И баста! Как сведала?
— Почтовый ящик вскрыла.
— Без санкции? Ты преступница! Но премию я тебе выпишу, конечно, а не выговор. Впредь ты поостерегись самовольничать.
— В пекло премию! Лучше возьми меня отдохнуть хоть на неделю в Малиновку. Мне так надоел наш с тобой маскарад, Стёпа.
— Я сказал: забудь. Тебе мало отламывалось, что ли, пока Галочка в школу бегала? Я тебя не игнорировал, как помнится. И всё у тебя есть. И образование специальное, и деньги, и крыша над головой.
— Нет счастья женского, Степа, — простонала Тракторина. — Я одиночества боюсь, если что вдруг с тобой случится.
— Молчи, стерва, я сказал. Накаркаешь! Доложи по форме, что выяснила.
— Я, товарищ майор госбезопасности, приметила, что Июлька ежедневно стала письма писать. Конверты мне на почту носить не доверяла. Я установила слежку. Открылось, что бросает она письма в ящик, который напротив нашего дома, у аптеки. Ящик между делом вскрыла, как меня учили, письма перебрала. Там немного и было. В Самарканде Фёдор. Вероятно, и профессор там. Я в газете прочитала, что в Самарканде начаты раскопки великой археологической ценности. Гостиницы тамошние проверить бы…
— Тогда я в управление. После тебя приголублю, моя ты незаменимая разведчица! А Галя где? Что ж она этому своему «чоловику» пишет?
— Я не вскрывала письмо, Степан. Я такого приказа от тебя не получала. И я не совсем уж подлюка, чтобы ты мне подобное приказал. Не обижай меня.
— Стерва ты, Ринка. Красивая ты стерва. Не могу я без тебя! Просто хоть работу прогуливай. А может быть, прогулять? — Товстоногий пригнул к себе высокую Тракторину и поцеловал в губы. — Так, где донюшка?
— Сказала, что пойдёт к Вере.
— Перестарались мои дознаватели с Веркой этой, — скривился Товстоногий. — Если же она знала, где дед, да не сказала, тогда мне страшно становится, Рина. Поколение подрастает железное. И нас, старых большевиков, они загрызут.
— Вера уже не загрызет.
— Пустое. Фиксы себе воткнет. Ещё краше станет.
— Хорошо бы, она от деда отреклась.
— Я приму меры. Надавлю на этого еённого Шурика. Кстати, она с пловцом давно спит? Если спит, мы его за растление привлечём. Вот они-то и развратили мою голубку, донюшку. Мне доложили дознаватели, что эта Верка их обматерила. Ну и пришлось применить дисциплинарную меру.
— Степан Панасович, вы разве забыли? — опустила глаза Тракторина. — В управлении Веру врачи осмотрели. Девушка она, «целочка».
— Ох, плохо всё. Неужели спортсмен такой щепетильный? Или хитрый и осторожный? Ты ж возила их на море. И ничего не было? Не поверю!
— Ничего, Степан Панасович. — Тракторина сверкнула глазами на полковника. — Я наблюдала, даже не заходила в воду. С Фёдором случился обморок на воде ночью. Я ж докладывала вам. Он захлебнулся. Я оказала ему помощь, как полагается, оживила, и после только за костром следила. Мальчики и девочки вели себя примерно.
— Завтра пригласи-ка ты лично этого спортсмена сюда. Как его зовут? Александр Боков…
— Бойков, товарищ майор госбезопасности.
— Хоть не Бокий [Бокий, Глеб Иванович — комиссар государственной безопасности 3-го ранга. Начальник 9-го отдела НКВД СССР, ведавшего защитой секретной информации, вопросами шифрования и дешифрования сообщений, а также радиоэлектронной разведкой, куратор Соловецкого лагеря особого назначения. Казнен в 1937 году. Реабилитирован в 1956 году] и то добре! Пригласи в дом, я с ним погуторю. Если он хитрый, то станет нашим человечком. И уж он-то Верку уломает. А если он заартачится, то он — глупый. Мабуть, вин дурнык, я правый?[ Наверное, он дурачок, я прав? (Укр.)] У Саши этого сестра есть, родители и бабуси. Обо всех мне на стол справки. Поработай до завтрево в управлении.
* * *
Закрутились шестеренки следственного и репрессивного аппарата. Застучали клавиши и стальные литеры по лентам телетайпов. Полетели по проводам из одного конца страны в другие секретные телеграммы. Открылось, что гражданин по фамилии Грудинин не зарегистрирован в гостиницах Самарканда. Нет там и человека по имени Фёдор Романов. Письма копятся на Главпочтамте. Да попросту не доехали ещё беглецы до Самарканда. Установили негласное наблюдение за раскопками. И лишь в пятницу Товстоногому донесли, телефонировали: обнаружены. В субботу старик будет задержан и возвращен в Белгород. Для ареста студента оснований не было. Пусть остаётся в Самарканде, подальше от Галины, так отцу спокойнее.
Утром в среду Шурик выходил из амбулатории, где меняли ему повязки на пальцах. Он торопился к Вере. Родители наскребли денег, и Шурик хотел отвести Веру на консультацию к платному дантисту. В районной стоматологии лечение зубов могло затянуться до зимы. А Вере подавать документы в институт. У выхода из лечебницы Шурик натолкнулся на Тракторину с кошёлкой, полной черешни.
— Ты куда летишь, сокол? — воскликнула Тракторина. — Своих не узнаешь? С ног сшибаешь? Что у тебя с руками, Саша?
— Здравствуй, Рина, — удивился встрече и даже немного растерялся Шурик. — С руками все в норме. Поскользнулся в бассейне, упал, пальцы вывихнул. Уже не болят. Надо лишь плотно бинтовать. Я ведь не гитарист, как Фёдор. Пальцы мне без особой надобности. Не знаешь, куда он запропастился, Федька наш?
— Пальцы повредил? — усмехнулась Тракторина. — Больше ничего не вывихнул? Я проверю.
— Все шутишь?
— Ты, верно, забыл Воронеж, Тарзан? — прищурилась Тракторина. — А я помню.
— Не начинай, Рина. Где сейчас Федя? Может, Галя знает? Его в ректорате ждут… В нашем институте.
— А не хочешь ли ты, Сашок, черешни?
— Конечно. Угостишь? — улыбнулся Шурик, надеясь, что Тракторина отстанет от него.
— Угощу, но не здесь же! — решительно сказала Тракторина. — Ты вот что, милый друг, со мной пойдёшь. И без фокусов. Тебя майор госбезопасности Товстоногий приглашает для беседы. Ты усек? Приглашает! А не вызывает, не арестовывает.
— Со мной уже побеседовали, — Саша поднес к лицу Рины забинтованные пальцы. — Я ничего не знаю. Честно.
— Не кипяшуй, баттерфляй! — Тракторина взяла Шурика под руку. — Сказано тебе: пошли. Значит, и топай, малыш. Не «эмку» же за тобой посылать! Видишь, сколько у меня черешни. Надо варенье сварить. Поможешь чистить, золушка безрукая. А хозяин придет, тогда узнаешь, зачем вызывал. Может, и о Федьке погуторите.
Тракторина решительно повела за собой Шурика. С обмотанной вокруг макушки косой и суровым выражением лица, в старомодном темном сарафане, да ещё и на высоких каблуках, она напоминала строгую мать, ведущую проштрафившегося сыночка на правеж к отцу семейства. Хотя Шурик и был выше её ростом, но сутулился, оступался, так ему неприятно было соседство решительной Дамы Пик. Хорошо ещё, что никого из знакомых он не встретил из тех, кто мог бы насплетничать Верочке. Верочка его ждала, а Шурика влекли на Голгофу.
В прихожей Тракторина потребовала:
— Разувайся, а то наследишь мне. Подтирай потом за вами! Пальцы не шевелятся? Я тебе пособлю, хлопец. Тракторина усадила Шурика на табурет, сняла с него стоптанные полуботинки и несвежие носки, заметила брезгливо:
— Да ты весь пропах амбулаторской карболкой. Придется тебя под душем сполоснуть. Не оробеешь! Да ты не стесняйся, хлопец, тётя Рина тебе — мама.
Тракторина поцеловала Шурика в губы, потом шутливо, но сильно ткнула кулаком под дых. Обняла за шею, согбенного, и повела в ванную.
— Сам раздеться ты не можешь. Я тебя раздену и немного помою. Ты ж давно в бассейн не ходил, спортсмен. А врал мне, что поскользнулся. Мне врать не надо, меня не переврёшь, милый мой, хорошенький Тарзанчик. Точно меня не боишься?
— А чего мне тебя бояться? Я женщин пробовал со всех сторон.
— Ой, ли? А чего с Верой Грудининой не любитесь?
— Любимся.
— Опять врёшь ты, Тарзан. Ты Веру не трогал. Ты, может быть, сам ещё девственник? Ты хвастун! Заливать парубкам ты мастак. Вставай в ванну, я душ включаю. Сперва холодная побежит. Терпи. Руки растопырь, чтобы бинты не промочить. Мамочка-Тракториночка справится с таким птенчиком.
Тракторина поливала из душа с гибким шлангом Шурика и балагурила беспрестанно, оглаживала ему ноги от коленок и выше намыленной ладошкой. А Шурик стоял окаменелый с растопыренными руками, как распятый на кресте Спартак.
Тракторина мурлыкала:
— Галя не скоро явится. У них комсомольский кросс в противогазах и метание гранат. Соревнования районные, могла бы и не участвовать, но муторно ей дома сидеть. Мы поссорились. Держи полотенчико, Геркулес местной укупорки. Уронил! Плохо без пальцев? Я тебя сама оботру. Ох, какая мужская сила пропадает втуне! А мамка тебе нравится, сыночка?
Тракторина прижалась щекой к щеке Шурика и повернула его к зеркалу, скорчила обезьянью рожицу.
— Разве на озере ты не поняла, Рина? — попытался вывернуться из рук Тракторины Шурик.
— На озере мы с тобой шутили. Я тебе лишь показала, как могут взрослые повеселиться. А ты сдрейфил! — Тракторина не выпускала из своих цепких объятий совершенно голого парня. Безусловно, ей нравилось стоять и шутить, прижавшись к высокому блондину.
— Я не ожидал, — промямлил Шурик, утратив надежду обрести свободу.
— А что сейчас ждешь? Хоть бы обнял меня! Озеро повторять не будем! У меня клетушка своя, в ней коечка военная, скромная, девичья. Пойдем, горячка, если я тебе нравлюсь, пока не остыл. Но уж не торопись, как на озере. Мы Верочке ничего не расскажем, не дрейфь, баттерфляй.
И тонкая и гибкая, как зеленая соломинка, Тракторина, увлекла за собой покорного Тарзана, на ходу расстегивая пуговки на плечах своего сарафана. Прошлепав босыми мокрыми ступнями по паркету, они вошли в дальнюю комнатушку, выделенную Тракторине хозяином. В этом отсеке кроме неширокой коечки, застеленной аккуратно, по-армейски, и узенького платяного шкафчика больше уж ничего не поместилось бы. Молодые люди затихли на некоторое время, потом койка ритмично заскрипела, потом к жалобам мебели добавились и стоны Тракторины.
А после Шурик без рубашки, потому что ему казался воздух раскалённым, сидел на кухне и помогал кухарке чистить черешню, красный от пупка до ушей. И Тракторина вышла из клетушки, разрумянившаяся и повеселевшая. Приняла душ, но ничуть не побледнела.
Помощь Шурика на кухне выглядела пародией. Тракторина всовывала в окошечко приспособления ягоду, Шурик стукал по верхней кнопке своей забинтованной ладонью, шток выбивал косточку, девушка кидала выпотрошенный плодик в кастрюльку. Дело шло медленно, но кулинары никуда не спешили, подтрунивали друг над другом.
— Мы будто из бани с тобой, — сказал Шурик, боязливо озираясь. — Войдет кто, так и получится, что в неловкое положение я тебя поставил.
— А ты думал, что со мной можно, как с юной комсомолкой? — Тракторина заливисто рассмеялась. — Одним поцелуйчиком не отделаешься, голубок. Нет уж, если мамочка-Тракториночка взялась за твое воспитание, то придется тебе попотеть ещё не раз. Сегодня ты сдал экзамен молодого бойца. Я из тебя гвардейца выкую. Ты способный ученик. Меня это радует.
— Только не говори ничего Верке.
— Сейчас побегу сплетничать. Ты же догадываешься, что я хранить тайну умею. Служба такая. Тебе на озере понравилось?
— Понравилось.
— Вот видишь, а ты девушке-Тракторинушке, спасибо не сказал тогда-то.
— Сегодня сказал.
— Ты с кем вообще это делал, Тарзан? Неужели со мной первой. Колись, как перед Папой Римским.
— Зачем тебе?
— Спрашиваю, так отвечай, а то я на тебя обижусь, и мы поссоримся.
— С Танькой Молотковой, третьекурсницей. Мы вместе в бассейн ходим. Устаем в воде ужасно. В душевой расслабляемся.
— Фу, какая пошлость! Ещё с кем? С учительницей? Я всё о тебе знаю, соколик!
— С учительницей мы только целовались…
— А Федя вместе с профессором лыжи навострил?
— Да, вероятно. Только не говори никому. Я поклялся.
— Тоже мне секрет Полишинеля. В Самарканде они. Органам всё известно.
— Это не ты нашпионила, я знаю, не ты, Рина! Ты же своя нам. А у меня, получается, роднее тебя женщины нет.
— Мать, бабуси, сестра не в счет? — засмеялась Тракторина. — Уж я-то тебе буду верная, Тарзанчик мой!
— Ты в меня влюбилась, Рина?
— Пока не решила. Если честно, то мне с тобой хорошо. — Рина потянулась, широко разведя руки. — Сегодня ты экзамен сдал на отлично. Теперь запомни, миленький, что тебе скажет товарищ Товстоногий, то и делай. Я тебя тогда любить буду, пока Верочка тебе не даёт… Сам понимаешь, если начнёшь ты с Верочкой, я в тень уйду, плакать буду в одиночестве. И утону в собственных слезах… А ты думал как? Сердце мне разбил и сидит лыбится. Тебя бы к Стаханову в отбойные молотки определить. Дали бы вы стране угля!
— Ты хочешь со мной встречаться? Я не знаю, где. У меня дома совершенно невозможно. Тут, пожалуй, я тоже не отважусь.
— Не горюй, баттерфляй, тётя Рина все устроит! Главное, не перечь Товстоногому. Ну, теперь колись, какая я красивая. Женщине это приятно послушать.
— Ты тонкая и напряженная, как первая струночка гитары. И повизгиваешь тоненько.
— Повизгиваю? Нахал! Просто ты меня сегодня застал врасплох. Передай благодарность своей Молотковой. Она хороший тренер.
— Только напрасно, Рина, ты такую прическу носишь. Косу укладываешь, как бабушка.
— Не страшно стать бабушкой, хлопец, страшно спать с дедушкой! А ты ведь, как я заметила, ещё не дедушка. Если я распущу косы, то ты у меня сам завизжишь как боров на штыке. Готовься, комсомолец. С Молотковой силы не трать! А я тебя отыщу скоро и в укромное гнездышко отконвоирую. На всю ноченьку. Придумай, что набрешешь Верке. И вообще ты меня не верно сравнил. Я не струна.
— А кто же ты, маленькая Ринушка?
— Ты стих помнишь, Сашок: «Как черная лента, вкруг ног обвилась. И вскрикнул внезапно ужаленный князь»?
— А то! С детства мое любимое стихотворение Пушкина.
— Знай, Сашок, я — та, что в лошадином черепе прячется. И со мной лучше дружить, чем воевать.
Вернулась с соревнований Галя. Долго плескалась под душем. Она обрадовалась Шурику. При Тракторине не решалась спросить его о злоключениях на допросе, о вестях от Фёдора, так — щебетала всякие пустяки. К обеду привезли и Товстоногого. Он завёл Бойкова в кабинет и сердито гудел ему какие-то инструкции. Шурик вякал, возражал. Товстоногий на него цыкал. О чем шел разговор, Галя расслышать не смогла. Тракторина и не пыталась. Она догадалась, что потребовал начальник местного отдела НКВД от комсомольца. Каждому в этой семье был необходим Шурик, и каждому по-своему.
* * *
Шурик вернулся домой уже под вечер, расстроенный, обозленный. Он завлек Веру на свою половину комнаты, которую делил с сестрой и отгораживался от подростка другого пола ширмой, усадил на кровать, обнял подругу за плечи, поцеловал в уголок рта, набитого ватой, прошептал:
— Спасай меня, Вера! Дело серьезное. И себя спасай. Пора уже нам подумать о нас с тобой.
— Ты где пропадал, Шурик? — промычала девушка. — Мы же хотели пойти к стоматологу.
Вера едва двигала челюстями. Шурик с болью смотрел на её распухшее от побоев личико, разбитые губы. Очень переменилась Верочка, угасла совсем. В памяти его вставал яркий лик Тракторины с кончиком маленького курносого носика, покрасневшего, как вишня, когда она обвивала его своими тонкими и долгими ногами. И он в этот миг ощущал удивительное наслаждение, непередаваемую радость, как будто страдал в пустыне от жажды и вдруг нашёл родник. Он напился сегодня до глубины своего сердца. А вдруг это был яд? Чувствовал Шурик в образе своего нового приключения нечто зловещее. Насквозь фальшивая, но опытная, умелая и бесстыжая Тракторина, конечно, была интереснее для него, чем подурневшая и неприступная Вера. И ещё Шурик опасался Тракторининого змеиного жала.
— Меня опять «брали», Верунчик.
— Били?
— Нет. Не совсем. Они все знают о твоем дедушке. Скоро и его «возьмут». Наша затея с побегом, разумеется, была наивным ребячеством.
— Кто же им сказал? Галя не могла. Да она и не знает, куда сбежал мой дедушка.
— Зато она знает, где сейчас Фёдор.
— Галя не могла его предать!
— Много ты понимаешь!
— Понимаю… А ты, Шурка, и не догадывался, что Галя с Федей уже давно как муж и жена. А жена мужа не выдаст органам. Хорошая жена, настоящая… Галя такая!
— Во Сократ даёт! Ох, пить ему цикуту. Я о тебе хочу поговорить, Вера. — Шурик помрачнел и опустил глаза. — Завтра в твоей школе пройдет комсомольское собрание. Будут учителя, выпускники, которые хотят подавать документы в университет, кое-кто из ректората, я тоже явлюсь. Придут чекисты. Не сам Товстоногий, конечно, чины помельче…
— Те, которые меня по зубам, как башибузуки?
— Тише, Вера! — испуганно воскликнул Шурик. — Так нельзя. Ведь ты первая начала там-то. Тебя только спросить хотели, а ты сразу…
— Да, я обозвала толстомордых мытарей жирными …
Вера, не стесняясь Шурика, повторила, с какой частью мужского тела сравнила она дознавателей.
— Вера! Ты опять! Нельзя так громко… Сестра может подслушать. Шляется где-то с подругами. Вдруг придет?
— Я теперь громко, как хотелось бы, не могу, милый! Вату сплюну, тогда на весь Белгород вопить начну. Мало этим зверям не покажется!
— Слушай меня. В школе чекисты расскажут, что в университете разоблачили группу вредителей…
— Ты ещё скажи, что мой дедушка атаман шайки разбойников! Этакий Злой Федул, наследник Кудеяр-атамана, растлитель юных дев и казнокрад. Он историю после семнадцатого года не преподает. На последний государственный заём подписал весь двухмесячный оклад. Денег не пожалел, хотя обещал мне платье купить к школьному балу. Чем проштрафился старик?
— Я не знаю, Верунчик, только не злись. Какие-то нормативы чекистам спускают из столицы. Вот они и чистят, на кого укажут сверху. Тебя, дурочку, чекисты хотят избавить от страданий.
— Отконвоируют к стоматологу? Или соды мешок подарят, чтобы рот полоскала?
— Твоего деда, считай, уже схватили, будут судить, — горячо зашептал Шурик, обнимая Веру и лаская её шею, грудь. — Ты знаешь, как это случается в один день. В чём его обвинят, я не знаю. Где-то что-то сказал, настроения упаднические… Они умеют дело состряпать. Наш Федул Фролович обречен. А тебя мы ещё можем спасти.
— Я уже без зубов, — прошамкала Вера. — Не спаслась. Теперь ты меня разлюбишь?
Вера расчувствовалась и, обняв Шурика за шею, потянулась к нему целоваться.
— Не шути, Верочка. Я тебя люблю. Мы условились, что до свадьбы не будем… Но нас могут разлучить.
— Почему от тебя духами пахнет, Саша, — испуганно вскрикнула Вера и шмыгнула носом, ещё раз принюхалась. — Женскими дорогими духами. Где ты был, у кого?
— Тебе нос расквасили, вот и мерещится. Верочка, милая, я был в Управлении. Там не духи, там инструкции, как тебя спасти. Как нас с тобой спасти.
— Что тебе они предложили?
— На собрании ты должна честно от деда отречься. Чекисты составят протокол покаяния, и тогда тебя оставят в покое.
— Какие же они негодяи! — Вера оттолкнула парня, отодвинулась. — Шурик, послушай, мы с дедом уже давно вдвоем, как Земля и Луна. Других родственников нет. Если я его предам, он сойдет с ума. Они сломают его. Если же дед будет знать, будет уверен, что хотя бы один человек на планете его любит и ему верит, то этого мамонта не так-то просто будет превратить в поросенка для кровяной колбаски. Он всех своих врагов…
И Вера разразилась такими непечатными проклятиями в адрес гонителей своего деда, что Шурик вынужден был закрыть ей рот своей бинтованной ладонью.
— Тише, Вера! — шипел Тарзан, а Вера мычала от боли и возмущения.
— Я прошу тебя, Вера, подумай до завтра, и пойдем вместе в школу, — сказал Шурик, когда девушка поостыла и замолчала. — Ты пойми, что отрекшихся уже не смогут вписать в шайку и обвинить в соучастии. Такое правило. А иначе тебя попросту вышлют в дальние края, как члена семьи изменника родины. Не только не примут в вуз, но и не на всякую работу тебя возьмут. Я, разумеется, тебя в любом случае не брошу, честная моя, сильная, добрая, но пожалей и ты меня. У меня бабушки. Они тебя галушками и борщом подчуют. Пожалей их. Да, бабушки. Я, если уж на чистоту, и не знал, что одна из них — попадья. А другая и того хуже — вдова офицера-врангелевца! Конечно, их супругов давно убили, но документики-то в НКВД не затерялись. Буду краток. Если ты завтра от деда не отречёшься, то чекисты на моей семье выместят. Пожалей бабулечек и сестренку мою. Ведь мои родители, ты знаешь, железнодорожники. Они в вокзальном буфете всем заправляют. Их в первую очередь могут арестовать и в растрате обвинить. Мне до диплома неделя осталась. Выпрут и меня из университета. За аморалку, например. Живу с десятиклассницей под одной крышей. Из комсомола выпрут! Они меня просили по-хорошему, чтобы уговорил я тебя. Но могут ведь и по-плохому.
— Они тебя купили… — догадалась Вера и сверкнула глазами. — За сколько сребреников продал меня, Шурик? За двадцать девять? А ведь ещё и петух над нашей брачной постелькой не прокричал трижды. Да и постельки нет. Я немедленно возвращаюсь в квартиру дедушки. И видеть тебя больше не хочу. Иди ты, знаешь куда? Вали от меня, предатель, от тебя чужой бабой разит за версту.
Вера заругалась совершенно дико последними словами на своего друга и подкупивших, сломавших его чекистов, начала собирать свои вещи в рюкзак.
— Не ходи туда, Вера, — умолял Шурик. — Там обыск делали. Ты своей квартиры не узнаешь. Дверь опечатана. Нельзя бумажку срывать. Строго запрещено.
— А мне плевать. Подотрусь я той бумажкой, а на запреты я…
И Вера объяснила Шурику с какой степенью равнодушия она относится к аресту её жилья. Так объяснила, что будущий учитель-филолог покраснел и не нашелся, что возразить, только спросил, пока Вера заталкивала в мешок свои невеликие пожитки:
— Значит, не отречешься от деда?
— Ты низок! — пискнула Вера, уходя из Сашиного дома. — Бабули твои покраснеют за своего внучка. Посмел мне такое предлагать! Я бы тебе морду расквасила, да ведь тебе завтра в школе институтский комсомол представлять, урод! И не ищи меня, ты …
Шурик не расслышал, каким ругательным словом закончилось мычание Веры.
— Не буду искать, раз ты сама просишь, — прошептал парень и вздохнул то ли с тоской, то ли с облегчением.
* * *
В субботу 21 июня Степан Панасович на аэроплане отвез Галю в Москву, чтобы она подала документы в институт, который ей рекомендовал Эвергрин. Потом отец, взявший короткий отпуск по семейным обстоятельствам, с дочерью планировали на неделю съездить под Винницу, где в живописной Малиновке на берегу Южного Буга доживала престарелая бабушка Параскева, мама начальника Белгородского городского отдела НКВД. В небе в крылатой машине Галю укачало и стошнило.
* * *
В субботу вечером Тракторина высмотрела Шурика у его дома, сцапала, привела паренька в опустевшую квартиру Товстоногого. На столе он увидел коньяк, шампанское и черную икру, нераспечатанную банку консервированных крабов. До утра Тракторина не давала заснуть Шурику, приготовив для очередного своего урока широкий обитый кожей диван хозяина квартиры. Отвела душу Дама Пик! И Шурик напряг все свои юные силы и не разочаровал свою воспитательницу. Не могу вообразить, что они вытворяли ночью, оставляю читателям самим додумать.
Любовники очнулись только часам к одиннадцати в воскресенье. Решили сходить в гастроном за прохладительными напитками, поскольку расставаться им не хотелось. Юноша и девушка были настроены решительно: продолжать, но оказалось, всё выпито. Их очень удивили толпы народа бурлившего у уличных трансляционных репродукторов. Обещали передать важное заявление советского Правительства.
Шурик и Тракторина не знали, что в пятницу Веру задержали в незаконно вскрытой квартире профессора Грудинина и по решению Особого совещания в тот же день выслали из Белгорода на восток. Только через два месяца получил Ондрий Шаповал маленький треугольник полевой почты. Запечатанные конверты по правилам военного времени не принимали. Это была весточка от Веры из Ташкента с приветами Феде, Гале, Тракторине, всем своим школьным друзьям, кроме Саши Бойкова.



Комментариев нет:
Отправить комментарий