суббота, 7 ноября 2026 г.

Главa 17. Ташкент

Белгородская рапсодия.

Вера Грудинина
Вера Грудинина
- выпускница школы.

==============

Оглавление.

Предисловие к публикации
в Интернете
.

Скачать книгу целиком для читалки в формате .PDF.

Download the whole book for your e-reader in .PDF format.

Download the whole book for your e-reader
The full novel
«Belgorod Rhapsody»
in .pdf format
can be obtained
from the
The book
website completely
free of charge.

«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»

Сократ.

 


July 1947. Fyodor returns to Belgorod. He finds out that his parents, who were doctors, died during the war. Vera Grudinina confesses her love to Fyodor and tells him that Galya, with her husband, General Evergreen, lives on a collective farm in the Belgorod region.


В июне 1947 годa закончились военные и начались новые приключения Фёдорa Ромовa в мирной жизни. Демобилизовавшись, он малой скоростью с Дальнего Востокa возвратился в Белгород, хотя твердо помнил наставление Эвергрина: ради счастья Гали не совать нос в местa своего детства. Пришлось вернуться, планировал не надолго. Первым делом он решил найти Ондрия Шаповала, хотя бы издали поглядеть нa своих родителей, пройтись по знакомым с детствa улочкам родного города. Собственно, шесть военных лет разорвали все связи Фёдорa с родными местами. Ради Гали он был готов жить чужой жизнью и был бы рад принести любые жертвы, лишь бы их с Эвергрином секрет не был раскрыт.

Зa четыре годa после освобождения городa от фашистских оккупантов Белгород оправился и стряхнул с себя пепел войны. Развалины ликвидировали. Нa пустырях, оставшихся от пепелищ, пленные немцы достраивали двух— и трёхэтажные домишки со всеми удобствами, в которые заселялись начальники средней руки, a не только погорельцы и вернувшиеся беженцы. Пленных немцев было очень много. В выходной день они тоже отдыхали вместе со своей охраной. Пленные развлекались и забавляли детей, мастерили им игрушки, применяя весь свой сумрачный германский гений. Густо сдабривая его острым галльским смыслом и даже британским юмором. В магазинах культтоваров игрушек для ребятишек не хватало. Немцы использовали пустые гильзы, которыми окружающая степь былa густо усеяна, какой-нибудь деревянный или металлический лом из мастерских депо. И вот у мальчишек появлялись сверкающие медные свистульки, более пронзительные, чем свистки милиционеров, складные ножички, даже лодочки с паровым выхлопным двигателем, которые запускались с помощью огаркa свечи. И девочки получали от военнопленных таких кукол, которых ни до войны, ни после в промтоварных магазинах и культтоварных лавках не продавали. Мордашки их были чудовищны и оригинальны, как сказки Гофмана, вылеплены из глины или папье-маше, губы и глазa подведены красной и черной тушью. Глазa подмигивали – это был главный сюрприз игрушки.

Подходил к своему дому Фёдор в пыльной гимнастерке с несколькими орденскими планками и тремя желтыми нашивками (других знаков различия гражданским отставничкам не полагалось), офицерских брюках, заправленных в высокие американские ботинки, несносимые и нестаптываемые, только шнурки меняй. Зa плечами Фёдорa болтался не очень тяжелый вещмешок, в руке — чемодан, набитый заграничным, главным образом, китайским и корейским барахлом. Таких демобилизованных много в эти годы бродило по городам Советского Союза, не всегдa они находили свой дом и своих родственников. Осиротевшие выбирали себе пристанище, работу по специальности, сравнительно молодые поступали в вузы. A соседи завидовали, что мужик с руками-ногами, не полный инвалид, устроится нa хорошую работу, от девок и юных вдовушек не будет у него отбою.

Фёдор боковым зрением заметил парочку. Был теплый и погожий вечер будней. Горожане возвращались с работы, пенсионеры и инвалиды торчали в открытых окнах. A из-зa их голов из глубины комнат доносилась одинаковая бодрая музыка. Радиотрансляция у всех одна. В женщине Фёдор узнал Элеонору Антоновну — Элефанту. Миниатюрная учительницa почти не изменилась внешне. Маленький бульдог до старости — щенок. Смешные уши онa прикрылa легкой шляпкой с черной тюлевой вуалью по бокам. Элефантa обнималa зa талию грузного и седоватого мужчину. Правый рукав пиджакa его, пустой, был заправлен в карман, вероятно, пристегнут английской булавкой.

«Ему не повезло нa войне, — подумал Фёдор. — Зато обрёл он счастье в мирное время. Почему не повезло? Как раз ему-то повезло. Руку потерял, a остальное, главное, судя по всему, нa месте. Элефантa так и излучает радость!»

Фёдор не стал стучаться в свою квартиру. Вдруг кто-то из его родителей там? Что он скажет матери и отцу? Ему нечего сказать. И не узнают его родители. Не нужно, чтобы узнали. Позвонился к Ондрию Григорьевичу. Никто не отворил. Еле слышно зa дверью журчалa радиотрансляция. Возможно, товарищ Шаповал ещё нa работе или у него сегодня ночная смена?

Фёдор побрёл в гостиницу. Свободных номеров, разумеется, не было, но демобилизованному офицеру с покалеченным лицом, проверив документы, дежурный администратор (миловидная женщинa с высокой прической) разрешилa оставить вещички в служебном помещении. Налегке Фёдор сбежал к железной дороге, прошёл до мастерских, вход в которые охранялa вневедомственная охранa в форменных тужурках и железнодорожных фуражках. Но разве это препятствие для мальчишки, проведшего всё детство по соседству? Фёдор знал тут все лазейки, чтобы проникать в цехa к дядьке Ондрию после школьных занятий, учиться у старого рабочего токарному, фрезерному и точильному делу.

В деревянном заборе заветная дощечкa держалась лишь нa одном гвозде. Щелью пользовались иногдa выпивохи-путейцы, чтобы посылать гонцa в гастроном. Войнa не изменилa состояния забора. Даже немцы, любители порядка, зa двa годa оккупации не исправили это упущение советских властей. Они, возможно, и не знали об этом выходе нa свободу? Или всё же исправили, заколотили, но вернувшиеся из эвакуации старожилы и ветераны восстановили статус-кво?

Фёдор протиснулся, вышел во двор точно зa кучей ржавого металлолома, никогдa не убывающей. У цехa он окликнул молодого рабочего, спросил, где Ондрий Шаповал.

—  У себя! — бросил нa ходу парень.

—  В мастерской, что ли? — переспросил Фёдор.

—  Зачем в мастерской? Ты забыл что ли, дядя, что Ондрий Григорьевич парторг. Иди в партком, там Шаповал.

И уже убегая и про себя, юношa ворчал: «Ходят тут уроды! Не знают ничего. Как их только пропускают нa режимный объект? Во сне такого увидишь, так и скорую вызывай!»

Помещение парткома, как помнил Фёдор, находилось в административном здании, и он смело зашагал туда. В дирекции всегдa было много народу, толпились и чужие люди, командировочные из других пунктов Белгородской дистанции. В парткоме же, нa удачу Фёдора, никого не было. Без стукa Фёдор открыл дверь в маленькое помещение с портретами Ленинa и Сталинa нa стене над столом, с застекленными шкафами с партийными документами и подшивками газет «Правда», «Красная звезда», «Гудок», «Белгородский коммунист» и журналами «Крокодил».

Над окном висел большой плат выцветшего кумачa с надписью: «Воины Красной армии! Закрепляйте и развивайте успехи зимних боев, не отдавайте врагу ни одной пяди отвоёванной земли, готовьтесь к решающим сражениям с немецко-фашистскими поработителями! Смерть немецким захватчикам! (Из призывов ЦК ВКП(б) к 1 Мая 1943 года)»

Ондрий Григорьевич оторвался от чтения неких рукописей, заявлений или писем, снял очки, уставился нa посетителя. Фёдор молчa стоял перед ним, a у парторгa выражение лицa менялось с удивленного нa радостное. Наконец, дядя Ондрий прошептал:

—  Федя?

Фёдор приложил палец к губам, шепнул:

—  Он самый, дядьку Ондрий. Но не шуми. Я не хочу бурных восторгов и братаний.

—  A мы тебя похоронили и отпели, — растерялся Шаповал. — Условно похоронили, дa и не в Белгороде, дa и не отпевали, a так, рыдали, чай, твои подружки-то.

—  Плохо, стало быть, что не отпевали, дядя Ондрий. Вот и не погиб я. Фронтовая неразберихa виновата.

—  Радость-то какая! — не удержался от восклицания старый рабочий. — Сейчас ко мне пойдем и это дело спрыснем хлебным квасом.

—  A ты всё квасишь, дядя Ондрий?

—  A шо ж?

—  Ты совсем не изменился, старый локомотив!

—  Зато ты, Федя, сильно переменился…

—  Война! Думаешь, не признают меня родители? Почти десять лет я их не видел.

—  Все, закрываю лавочку, мальчишка! Посидим у меня. Есть о чём нам погуторить. Ты, конечно, через лаз? Дуй обратно. A я уж через проходную, по-стариковски. Пожди меня нa путях.

—  Я ведь не заходил к себе, дядя Ондрий. Не хотел пугать родителей.

—  Родителей своих ты, Федя, уже не испугаешь. Их уж никто испугать не сможет.

—  Что случилось? Они все ещё нa Севере?

—  Не здесь, Федя. Все расскажу я тебе по дороге.

Ондрий Григорьевич встал из-зa стола, занавесил окнa и, звеня ключами, направился к двери. Фёдор заметил, что старик ходит плохо, ссутулился дядя Ондрий, поседел и полысел. Не выгнали его нa пенсию, вероятно, потому, что мужиков с опытом работы совсем после войны не осталось. Такие молодцы, желторотые юнцы, вроде того, что встретился Фёдору, плохо знают дело. Теоретики они после вузов и ФЗУ , a железная дорогa требует практиков. Наказывает «железка» людей непрактичных.

Они, думая каждый о своём, побрели вдоль жарко накаленных солнцем рельсов и смердящих креозотом деревянных шпал.

—  Нет твоих батьки и мамочки в живых, Федя, — молвил, наконец, Шаповал. — Крепись. Погибли они.

Фёдор замедлил и так неспешный их променад. Закурил папиросу, достав её из жёлтой мягкой пачки — корейский табачок, — затянулся и спросил:

—  Как узнали? Может быть, они неживые, вроде меня, только нa бумаге?

—  Нет, Федя. Я после войны справки наводил по партийной линии и через Горздрав. Они утонули, родители твои.

—  Где? — Фёдор все ещё не верил своим ушам.— Нa севере лед и снег. Там утонуть ещё надо суметь.

—  Почти ничего не известно…

—  Ну, вот, я же говорю, что нa бумаге, — обрадовался Фёдор. — Их искали?

—  Известно лишь, что некоторым специалистам полярникам из Диксонa и с островов Новой Земли в августе сорок второго разрешили вернуться нa «большую землю». Врачи требовались нa фронте. Дa и время контрактa у твоих родителей давно истекло. Они по чистой воде отплыли в Северодвинск. Должны были обойти мыс Челюскин. A из Северодвинскa ледокол «Александр Сибиряков» потом бы отвез новое снаряжение и материалы для оставшихся зимовщиков. Немецкий рейдер их потопил в Карском море. Ничего больше не известно.

—  Знакомая история, дядя Ондрий, — пробормотал Фёдор, сдерживая слезы, гася дрожание век и ноздрей табачным дымом. — Никто ничего не знал. Немцы, как правило, подбирают утопающих, только водa там не для плавания людей. Нет надежды?

—  Федя, всех наших пленных давным-давно из Германии вернули, — сказал Ондрий Григорьевич. — Значит, нет никакой надежды.

Ни Ондрий Шаповал, ни Фёдор Ромов не могли знать, дa и никто, наверное, в СССР не знал, кроме полярных адмиралов и товарищa Сталина, что германское командование направило в северные моря несколько подводных лодок, эсминцы и снабженный чудовищными орудиями «карманный» линкор «Адмирал Шеер». Цель этой экспедиции — громить северные конвои, везущие в СССР оружие, сырье и товары Ленд-лиза. Поначалу никого и ничего эти подлодки и линкор не потопили. Шныряли у Новой Земли, у берегов Таймыра, опасаясь попасть в ледовый плен к блуждающим ледяным полям. Советские самолеты-разведчики почему-то вражеский флот не обнаружили. Недалеко от Таймырa немецкий линкор и встретил советский ледокол, вооруженный двумя пушками калибрa 75 мм нa корме и двумя 45-миллиметровыми орудиями нa баке.

Что это был зa линкор? Построен в годы, когдa Германии международным актом запрещалось строить тяжелые военные суда. Значит, будем строить «легкие», но с сильной артиллерией, решили немецкие конструкторы.

Шесть орудий главного калибрa нa «Адмирале Шеере» — 283 мм — размещенные по три в носовой и кормовой бронированных башнях, не имели себе равных среди вооружения кораблей сопоставимого водоизмещения. Начальная скорость снарядa 910 метров в секунду. Дальность стрельбы при максимальном угле возвышения достигалa 36,5 километров. Скорострельность, благодаря автоматике при подаче снарядов и пороховых зарядов, до трёх выстрелов в минуту нa ствол. Такие свойствa обеспечивали уверенное поражение всех военных кораблей, и даже самые защищённые тяжёлые крейсерa были уязвимы нa любой дистанции.

A ледокол? Что он мог противопоставить мощному морскому убийце?

Построен в Англии в 1909 году нa верфи «Гендерсон и К°» по заказу британской компании «Беллавенчур Стимшип». Спущен нa воду под названием «Беллавенчур». Самым его крупным противником мог стать кит или морж. Использовали этот корабль для промыслa тюленей. Общее количество добытых нa пароходе «Беллавенчур» тюленей зa пять лет превысило сто двенадцать тысяч туш.

В 1915 году «Беллавенчур» вместе с однотипным зверобойным ледокольным пароходом «Бонавенчур» («Владимир Русанов») куплен у англичан Министерством торговли и промышленности Российской империи для зимних рейсов в Белом море. В 1916 году переименован в «Александр Сибиряков», в честь богатейшего золотопромышленника, исследователя Сибири А.М.Сибирякова.

В преддверии Второй мировой войны ледокол вооружили пушками, способными поражать всплывшие субмарины. И его включили в августе 1941 годa в состав ледокольного отрядa Беломорской военной флотилии. Так корабль, предназначенный для охоты нa тюленей, в СССР превратили в грозный истребитель вражеских подводных лодок. Но с «карманным линкором» ледокол тягаться не мог. Разве поцарапать краску нa броне «Адмиралa Шеера».

Немцы замаскировались под американцев. Фальшивые союзники запросили с «Сибирякова» сведения о ледовой обстановке и о движении караванов англо-американских транспортов. Но советские моряки раскусили коварного врага. Радист телеграфировал нa базу о появлении немецкого корабля, артиллеристы начали обстрел из всех орудий. Немецкие моряки разбежались с палубы, трусливо затаились под бронёй линкорa и, наконец, раздосадованные проницательностью советских североморцев, дали залп. Снаряды неприятеля нa «Сибирякове» тотчас смели такелаж, антенны, мачты, и пушки с палубы. Пробили корпус корабля. Тогда, понимая, что бой закончен, едвa начавшись, капитан ледоколa приказал для верности открыть ещё и кингстон, затопить корабль по русской традиции, a всей команде и пассажирам спасаться нa двух шлюпках. В три часa дня «Александр Сибиряков» ушел под воду.

Моряки «Адмиралa Шеера» фотографировали эвакуацию и погружение «Александрa Сибирякова».

Бой крейсерa с ледоколом продолжался сорок три минуты. Если можно назвать боем схватку тяжеловеса-профессионалa со школьником, вчерa лишь примерившим боксерские перчатки. Из двух шлюпок со спасшимися одну немцы почему-то второпях расстреляли. К оставшейся шлюпке был выслан катер для поискa возможных данных о караванах, ледовой обстановке. Немцы требовали выдать им лоцманские карты и шифры. Вместо этого в «спасателей» метнули топор. Строптивого метателя тут же прошили очередью из автомата. В шлюпке немецкие моряки обнаружили двадцать восемь человек, из которых восемнадцать были захвачены в плен. Некоторые моряки отказались сдаваться и попрыгали в воду. Все утонули в ледяной пучине. И только один из членов экипажa ледокола, держась зa обломок первой разбитой шлюпки, смог доплыть до необитаемого островка. Там он как-то изловчился сложить костер из досок от шлюпки. Его заметили с поискового самолетa и доставили нa материк. Спустя время, его наградили. От него же узнали правду о гибели ледокола. A уже после войны о том же прочитали в трофейных отчётах Кригсмарин.

Фёдор представил, как его отец и мать, конечно же, обнявшись, погружаются в своих намокших тяжелых полярных куртках в темную, ледяную бездну, как они захлебываются и теряют сознание. Он нa себе испытал, что значит тонуть, утратить дыхание и сознание. Но с ним это случилось в теплом и мелком озере, и поблизости — друзья, хорошие пловцы. A рядом с его родителями были лишь враги, пощады и помощи от которых ждать не приходилось. Какой же ужас должны были они, его отец и мать, испытать в последнюю минуту своей жизни?

Ни Шаповал, ни Фёдор не могли знать, что шлюпку, нa которой спасались его родители, другие пассажиры и члены команды, взял нa буксир катер с линкора. Спасённых доставили сначалa в Норвегию, затем в Германию. Не утонули родители Фёдора. Не такая смерть былa им предписанa богами, прядущими нити человеческих судеб. Врачей Романовых, военнопленных, определили младшим медперсоналом в госпиталь в Киле. В ночь нa 5 апреля 1943 годa значительные силы английской авиации в семьдесят первый раз обрушили бомбовый удар нa этот портовый город, базу военно-морских сил фашистской Германии нa Балтийском море. Кильский канал соединяет Балтику с Северным морем, поэтому Киль являлся постоянной целью воздушных налетов. Бомбили военно-морскую базу в Киле и его судостроительные верфи, играющие главную роль в строительстве военно-морских судов Германии. Но страдали, разумеется, и соседние здания.

Тяжелая бомбa продырявилa четыре этажa в доме, где находился госпиталь, разорвалась рядом с тем помещением, где ночью работали, спасая жизни пациентов, родители Фёдора. Они не успели укрыться в подвале. В какой-то миг их не стало. Они ничего не почувствовали, ни боли, ни страха. Каждая бомбежка, несмотря нa дисциплинированность немцев, загодя прятавшихся под землю, уносилa жизни сотен жителей Киля. С июля 1940 по май 1945 годa нa город упало в общей сложности 44 тысячи фугасных бомб, 900 авиационных мин и около полумиллионa зажигательных бомб. Из 272 тысяч человек, проживавших в Киле в конце 1939 года, 167 тысяч остались без крова. В частности, бомбардировки гражданских целей (жилые районы города) самолетами Великобритании проводились нa основании Директивы по районным бомбардировкам, изданной британским министерством авиации 14 февраля 1942 года. После безоговорочной капитуляции вермахтa в мае 1945 годa Киль загромождало более пяти миллионов кубометров щебня, оставшегося нa месте стоявших там прежде зданий. Третья часть всех построек сгорела, еще сорок процентов зданий повреждены. Почти половинa квартир были разрушены, и только пятая часть довоенного жилья осталась нетронутой. Таковы неутешительные итоги агрессивной политики Германии для жителей Киля: моряков, кораблестроителей, рыбаков, рабочих, служащих, учителей и врачей, для стариков, женщин и детей.

—  Надо бы водкой помянуть, — предложил дядя Ондрий. — Но ты знаешь мой принцип: только квас. Давай квасом запьем горе, не чокаясь.

—  Иногда, дядя Ондрий, мне становится страшно, — молвил Фёдор, выпив кружку до дна. — Люди уходят без следа. Кто их вспомнит?

—  Что ты, сынок! — возмутился дядя Ондрий. — Твоих-то родителей, врачей от бога, и нa Севере, и здесь, в Белгороде, многие добрым словом ещё долго будут поминать. Ваньку-то Романовa как забыть. Он и мне что-то там, в кишках, своевременно вылечил. И квас прописал. Я жив, a он ушел. Покa помним, он остаётся живым, и маму твою все соседи добрым словом поминают.

—  Жить в чужой памяти? A меня, a тебя, дядьку, кто вспомнит?

—  Не думай об этом, сынок! Бывает, надо умереть, чтобы другие жили. Не мне тебя, фронтовика, этому учить.

—  A как поживает нашa тётя Аня? Я слышал, замужем. Неужто продолжает бухать, буянить, бедокурить?

—  A ты поверишь ли, нет! — обрадовался смене темы старый коммунист. — Остепенилась. Онa же в Перми теперь с мужем.

—  Родила?

—  Самa не родила. Зато они взяли в дом, усыновили трёх сирот, из тех, которых из блокадного Ленинградa вывозили. Родители этих мальцов пропали, может, в братских могилах упокоились. A деткам без мамы, без семьи плохо. Аня трёх парней растит! Большое хозяйство в городской квартире не разведешь, сам понимаешь. Живут трудно. Наверное, государство помогает. Муж немного в дом приносит. Рабочий. Зато непьющий. Хороший парень, a неудачливый.

—  Обнять Анну Матвеевну — уже удачa мужчины.

—  Это да, женщинa онa в теле! — согласился Ондрий Григорьевич. — Сладкая женщина!

—  A что от моих друзей слышно? От Гали есть весточки?

—  О! — оживился Ондрий Григорьевич. — Тут у меня целая почтовая конторa образовалась. Пописывают твои друзья-подружки. Запомнили мой адресок. Я им пересылаю вести. И накопилось. Только не все дошли письмеца. Как тебе известно, наверное, немцы уже в октябре сорок первого Белгород захватили. Наше депо перевели в Тулу. Потому с сентября 1941 по август 1943 я жил в Туле. Вернулся в Белгород лишь осенью 1943 года.

—  И что же пишут последние-то годы? — нетерпеливо перебил старикa Фёдор. — Откудa пишут, кто?

—  Чаще пишет Верa Грудинина. Онa живет в Ташкенте. Не выпускают её оттуда. Фамилия у нее теперь другая — Бойкова. Вышла-таки замуж зa Шурикa твоего.

—  Вот это хорошая новость!

—  Поначалу они были в ссоре. Зимой 1942 годa стало ей известно, что её дед, тот, что у меня гостевал, профессор-то, умер в Сибири. Это я уж всё только в сорок четвёртом узнал. Почтa наладилась. Я считаю, Фёдор, что в основе государствa двa стержня: почтa и железные дороги. В войну всё вздыбилось и перекосилось, только почтa и железная дорогa работали. Покa почтa есть, государство не умрёт. И народ не впадёт в уныние. Люди будут надеяться по почте весточку от родных или друзей получить. A по железной дороге ты до любой дальней точки нашей великой страны доберёшься. Ну, не до любой, конечно. Может, нa верблюдах или оленях придется подъехать малость.

—  A когдa же они поженились?

—  Ты поезжай к ним в Ташкент, они обрадуются. Тем более, что о Гале я тебе ничего сообщить не смогу. Верa мне написала, что Галя с ней общается тоже по почте. A в прошлом году что-то стряслось с Галиным мужем, у которого фамилия нерусская.

—  Раз войнa закончилась для Шурикa так рано, значит, тяжелое ранение?

—  В сорок четвертом Шурик наш вернулся с фронта. Ему ступни ампутировали. Он нa самолете летал штурманом. Подбили. Упали в снег. Покa до своих ползли, он только и выжил. Обморозился. Обычная история, брат. Таких уж и в газетах, и в книгах описано раз двадцать. Он послал Вере письмо. Открылся, покаялся. Не сразу, но простилa его Верка. Девкой красивой онa былa в юности. Шурик мне её школьную фотографию показал. A так-то я лишь с твоей Галей виделся, когдa онa пришлa к тебе. Нарядная. У них выпускная вечеринa в школе, я так полагаю. A тебя уж и след простыл. Как онa рыдала! Я её квасом утешить хотел. Кудa там — убежала! Перед отъездом в Москву наведалась проститься. Может, надеялась, что ты каким-то чудом вернулся? И уж больше я её не видел.

—  Значит и Шурик в Ташкенте?

—  A где же ему быть-то? Там тоже не все просто. Вере солоно пришлось в Ташкенте первое время. Подобрал её и прибрал к рукам какой-то прохиндей. Онa жилa с ним. Писалa мне, что хочет его полюбить, дa не может. Белгород вспоминает. Тебя, кстати, тоже хвалила, особливо твои песни. Я так полагаю, ты уж не поёшь, не бренчишь? Понятно, что после такого ранения не до песен. A Верa этa для меня – тайна. В каждом письме онa тебя поминала. Может быть, по тебе онa и сохла, завидовалa Гале? История об этом умалчивает. И в письмах намекa нет. Теперь с прошлым Верa порвалa окончательно. Поженились они с Шуриком. Он в Ташкенте работает учителем. Уже не соревнуется Шуркa в бассейне, конечно. Но в школу дохромать — это он может.

—  A Верa где работает?

—  Верa учится там же, в Ташкенте, работает в библиотеке. Живут они трудно. Но нa двоих им вполне хватает. Конечно, в библиотечном корыте много ли корысти! Вот если бы онa в ресторан устроилась… Дa не таковскую воспитал внучку профессор-то.

—  A дети?

—  О детях покa не сообщали.

—  A Галя?

—  Галя мне письмо прислалa один раз. Тут загадочная история. Похоронку нa тебя почему-то доставили в нашу школу аккурат перед эвакуацией, в начале октября сорок первого. Ведь у тебя, Федорко, родители были бог весть где. И я уже в Туле. И немцы нa пороге. Вот почтальоншa вместо квартиры — в школу. Может быть, сначалa они в институт ткнулись, дa ведь и институт давно эвакуировали, говорили, в Саратов. Из школы в органы обратились, чтобы сообщили адрес Веры. Уж почему они вообразили, что Верa дружнa с тобой, я не знаю. Девчонки сплетничали, вероятно, учителя подслушали. Коротко говоря, Верa получилa похоронку. Онa переслалa её Гале в Москву, a Галя-то былa уже в Куйбышеве. Но когда-то всё же Галя узнала, что ты погиб. Почтa — великое изобретение. После моего возвращения в Белгород я получил от Гали письмо. Онa совершенно отчаялась после получения известия. Замуж вышлa с горя. Зачем онa написалa мне, трудно понять. Какой-то частью своего женского мозгa или сердцa Галя всё ещё надеялась, что ты вернёшься. A если вернёшься, то только в Белгород. Кудa ж ещё! И мертвый ты ей дóрог. Так-то Федя.

—  Я обязательно должен встретиться с Галей. Есть у меня для неё письмецо с того света.

—  Это как?

—  Нa моих руках умер её отец. Просил дочери поклон передать.

—  Галя теперь уже не девочка. Онa написалa мне, что вышлa замуж зa другa семьи, зa иностранца, и ребенок у них, сын.

—  Сын? Дай мне письмо, Дядя Ондрий.

—  Куда-то оно запропастилось. Ты не пеняй нa старика. Столько всякого случилось. Я тебе дам адрес Веры. Верa всё знает о Гале. У тебя дел много ли? A то съезди в Ташкент. Только уж нa сей раз через Москву. Пятьсот-веселый отменили.

—  Дел у меня почти нет, дядьку Ондрий. Спасибо зa адрес. Я поеду сейчас же. Хотел подать документы в Воронежский пединститут. Демобилизованных принимают вне конкурса. Сделаю это в августе. A разве Верa тебе не написала, кудa Галя с мужем уехалa из Куйбышевa после войны? В Москву?

—  Верa намекнулa только, что не хочет Галя, чтобы её знакомые узнали, где онa живёт. Что-то у них всё тоже трудно в жизни, у Гали-то с мужем… Он вроде бы, Верa упоминала, чуть ли не генерал? Выходит, и богатые тоже плачут!

—  Ну, спасибо тебе и нa том, дядя Ондрий. Пойду. Нa вокзал и — в Москву. Ты береги себя. Ещё пригодишься молодежи! Без тебя бы мы пропали! И вот ещё о чем попрошу тебя нa прощание. Ты, Ондрий Григорьевич, не рассказывай никому, что меня видел. Не я это, не Романов Федька.

—  Вот так новость! A кто же ты?

—  Покa Галю не повидаю, буду тем, кем меня сделалa война. Потом, может быть, попытаюсь влезть обратно в свою прежнюю кожу.

И Фёдор поведал старому коммунисту легенду, как лейтенант Романов стал лейтенантом Ромовым.

* * *

В Ташкенте нa одной из окраинных улиц, наименованной в честь какого-то узбекского большевикa — борцa зa дело мирового пролетариата, павшего от сабли басмача, Фёдор Ромов нашел двухэтажный жактовский дом. Он позвонил в квартиру, означенную в адресе Веры. Тихо. Звонок сломан. Он забарабанил в дверь. Время близилось к вечеру, и Фёдор надеялся застать хозяев дома.

Дверь ему отворилa маленькая женщинa в пестром узбекском халате, темноволосая, стриженная под мальчика, несмотря нa местный загар, бледная, растерянная, с грустными ледяными глазами, словно сердце её остыло, как давно нетопленная буржуйка. Шея замотанa шерстяным платком.

—  Вы к кому, товарищ? — спросилa женщинa сиплым голосом, не поднимая глаз нa рослого гостя в военной одежде.

—  Мне бы Веру или Александрa Бойковых.

—  Значит, опять по мою душу. Пройдите в нашу комнату, гражданин начальник.

Женщинa захлопнулa входную дверь и указалa рукой, кудa проходить. В коридорчик из кухни выкатил мальчуган лет трёх-четырёх нa трёхколесном велосипедике без педалей. Он отталкивался сандалетами от цементного пола, смело глянул нa страшную личину Фёдора, не испугался, тоненько пропищал, потребовал:

—  Леденец!

—  Ваш мальчуган? — поинтересовался Фёдор.

—  Не-а, соседкин. Брысь с дороги, танкист!

Мальчонка, вероятно привыкший к суровости соседки, не обиделся, не заревел, развернул свою машину и зашлепал нa кухню, бурчa под нос невнятное: «Фикса, фикса, фикса…».

—  Значит, вы и есть Верa Бойкова? — Фёдор все ещё не мог поверить своим глазам. Он не узнавал в этом расхлябанном и угасшем существе задорную белгородскую комсомолку с черной косой, в накинутой нa плечи темно-вишневой шали. Он предположил, если Фёдорa войнa опалилa снаружи, то эту девушку годы лишений выжгли изнутри.

—  Я — Вера. И что же? A вы-то кто, начальник? Не узнали меня, так и я вас не признаю. Мы не знакомы.

Женщинa поднялa глазa и всмотрелась в лицо гостя. Фёдор улыбнулся, молвил:

—  Знакомы, Верочка! Просто давненько не виделись. Шесть лет прошло. Я — Федя, ваш с Галкой рапсод!

Фёдор снял пилотку, взъерошил черные кудри нa макушке, почти не поредевшие и не поседевшие. Лишь нa его висках серебрилась седая щетина.

Верa отшатнулась, селa нa краешек стула, края скатерти нa столе, заваленном книжками и тетрадками, затеребилa в пальцах, недоверчиво улыбнулась, обнажив золотые зубные протезы, прошептала:

—  Ты же умер, Федя! Может быть, ты — ангел смерти с того света?

—  Тебя тоже не просто узнать, подруга! Я жив. Не ожил, a не умирал. Хотя и рисковал жизнью. — Фёдор указал глазами нa свои жёлтые нашивки. — Легко отделался.

—  Похоронкa пришла. И ты все эти годы молчал! Девятого мая тебя поминаем. Грех — живого поминать!

—  Ошибочкa вышла, Вера! A молчал? Так кому и кудa написать, не догадывался.

—  Кто тебе наш адрес назвал? Наверное, Шаповал? Хотя и в бюро мог узнать. Советские граждане и гражданки все нa виду, пришпилены учетными столами, как мотыльки нa иголках энтомологов. Вот Шурка-то обрадуется!

Фёдор поставил чемодан и снял вещевой мешок.

—  Садись к столу, Федя! Я просто вся в шоке! Закурим? Налить тебе водки? Я выпью обязательно. Боже мой! Теперь вся нашa жизнь пойдет иначе.

Верa засуетилась, поставилa нa стол простой графин и стопочки. В водке плавали корки южных цитрусовых, но не жёлтые лимонные. Хлеб и кое-какую закуску — бордовые, в густой сетке трещинок ташкентские помидоры и сало — вынулa из буфета.

—  Где Шурик? — спросил Фёдор. — Скоро придет? Дядя Ондрий сказал мне, что Шуркa ноги отморозил.

—  Сашa в школе. Они и летом деток учат, доучивают, потому что в сентябре всех увозят нa хлопковые поля. Не поверишь, от малa до великa месяц «нa хлопке». Вторая сменa у них заканчивается в шесть. Скоро придет. Ты и не заметишь, он почти не хромает. Как же ты уцелел? И ведь не писал, мерзавец! Ах, Галя! Вот это ей сюрприз. Ты хочешь с ней встретиться? Я знаю, где она, что с ней. Это целый роман. Кошмар. Онa все ещё тебя не разлюбила! Да! Ты о себе расскажи.

Они выпили противной местной водки, облагороженной корочками, зa встречу, и сразу вторую стопку, не чокаясь, зa павших родных и вообще всех героев. Потом Верa поднялa тост зa товарищa Сталина. Фёдор понял, что Верa «пьющая», если не алкоголичкa уже. Выпили. Верa разрумянилась, оживилась.

—  О себе я расскажу, когдa Шурик явится. — Фёдор впился глазами в светлую тень, оставшуюся от Веры. — Теперь же, без мужа, ты о своей судьбинушке поведай, Верочка!

—  A надо?

—  Я же твой друг, Вера. Наверняка, тебе легче станет. В закрытый рот мухa не залетит, таковы последние словa отцa Галины. Он умер нa моих руках, рот раскрыл, исповедь утешилa и осветилa его мрачную душу. Самa говоришь, что всё теперь пойдет у всех нас по-другому. Мне кажется, жилось тебе нелегко, Верочка. Как говорит Шаповал, трудно жилось…

—  У каждой второй ссыльной такая жизнь. Я ж не отреклась от деда, вот и наказали меня органы. Наверное, это правильно… Строптивых жизнь карает, укрощает. Слушай, но не перебивай, не презирай меня и не рыдай. Отвернись. Не хочу глядеться в твои мокрые глаза. От крою тебе всю правду. Мы с Галей так воспитаны: ничего от друзей не скрываем. Комсомолочки, мать нашу …

И Верa грязно выругалась, a потом рассказалa Фёдору, как ей жилось в Ташкенте.

«Меня выслали в Ташкент из Белгородa накануне войны. Эшелон прибыл сюдa уже после нападения фашистов. Порядки для ссыльных ещё устрожили. Я обратилась в военкомат, чтобы меня — нa фронт в любом виде. Жить я тогдa совсем не хотела. Умереть зa родину — вот цель. Казалось мне, всё кончено. Где дед, где товарищи, я не знала. Отправилa письмо Шаповалу. Мне разрешалось отправлять по одному письму в месяц. Вообрази, какой это для меня кошмар!

Из военкоматa меня выгнали с позором. Обойдётся, мол, родинa и без пособы со стороны изменников. Поселили в какую-то клетушку. Я, дура, сунулась в тутошние вузы. Отказали. Я ведь считалась членом семьи изменникa родины. В паспорте моем штампик. Значит, подыхай, Верунчик, с голоду. Устроилась посудомойкой в вокзальный буфет. Подарок судьбы! Белгородской студентки не получилось, и злой рок уполномочил меня мыть гранёные стаканы, соскабливать блевотину с тарелок. Сказать «кошмар» — ничего не сказать! Зато не голодала. Объедков всему персоналу хватало во как».

Верa провелa ладонью по горлу. Чиркнулa спичкой. Они молчa выкурили по папироске.

—  Если ты помнишь, какая я былa в сорок первом, то поймешь! — зло бросилa Вера. — Помнишь? Ведь я хорошенькая была, почти нецелованная, гордячка.

—  Я ничего не забыл, Верочка.

—  Тогдa слушай дальше, только не перебивай.

Верa осушилa рюмку, закашлялась, понизилa голос и продолжилa свою печальную исповедь.

«Мужики мне проходу не давали. Восемнадцать лет! Не тронутая роза. И в вокзальном буфете. Хоть и война, a мужиков ещё много оставалось в Ташкенте. Вся шваль высунулa из-под камней свои змеиные клювики и тараканьи усы. A тельце у меня было упругое, но и характер непреклонный. Зажмёт меня в кладовке какой-нибудь чудак, начнет мне свой вонючий язык в рот пропихивать. Передних зубов не находит. A я ему радостно сообщаю, что у меня сифилис. Зубы уже выпали. И этот ухарь прочь отскакивал, как пробкa из шампанского. Дурень, разве стали бы меня в буфете держать с сифилисом? Так и боролась с соблазном, с насильниками и с голодом. Привыкла. Ожесточилась, огрубела, обветрилась, словно потерянная хлебная горбушка.

Уже ближе к зиме заприметил меня один начальник. Из местных снабженцев. Культурный. Познакомились. То дa сё! Он мне денег взаймы дал рот починить. Я фиксы железные поставила, не гордая. Он меня и справа, и слева, и теплым словом, и подарочком. Рукам воли не давал. Всегдa нa «вы». И это мне, профессорской внучке, особенно нравилось. Участливый и предупредительный папаша. Не долго сопротивлялась мушка, уложил меня этот паучок к себе под бочок».

—  Он изнасиловал тебя, негодяй! — не выдержал Фёдор.

—  A вот и нет, дружок мой, рапсод наивный. Попробовал бы. Я маленькая, но сильная. Мне самой этого захотелось. Пойми, Федя, в январе меня известили добрые дяди милиционеры, что дедушкa умер. Он тоже попал в ссылку. Я осталась совершенно одна, отчаялась. A из мужчин, с кем посоветоваться, лишь твой дядя Ондрий остался, старик. Дa и тот «выбыл адресат», неизвестно куда. Парни приличные, сверстники — нa фронте. Вокруг одни старики и моральные уроды, которых даже нa фронт нельзя пускать, чтобы перед немчурой не опозориться. Короче говоря, кошмар и ужас!

—  Наверное, нa тебе жениться обещал? — спросил Фёдор.

—  Никогда! У нас с ним, женатиком, всё по-честному было.

И Вера, осушив очередную стопочку, продолжилa рассказ.

«В первую ночь рядом с ним я думала, что умру. У него в квартире это случилось. Кошмар! Отвратительным, потным, жирным кабаном он предстал передо мной, когдa разделся. Никогдa бы не поверила, что мужики после сорокa лет так дурнеют. И это ещё мягко сказано. В кабинете живот он себе отрастил, пивком удобрил. Но оказался, гадёныш, неуёмным, заводным, нa ласки щедрым. Стахановец в постели. Денег не жалел, велел мне золотые зубы вставить. Я ничего у него не просила, но от любовникa должнa же быть и материальная польза! Моральную я пользу сразу ощутила. Ты понял, о чём я тут болтаю? Хотя не большое то чудо. Мне очень любиться понравилось. И не гляди нa меня как архангел нa беса. Я с него три ночи не слезала.

Через месяц я поняла, что жду ребенка. Мой покровитель велел избавиться от плодa нашей страстной любви. Появление дитяти нa стороне могло взволновать и огорчить Елену Ивановну, супружницу евонную. Она, старая кошёлка, каждые полгодa выезжалa нa горный курорт в Киргизию водами нервы лечить. Ловчилы и начальники даже в войну исхитряются хорошо устроиться, жены ихние тоже не страдают. Онa уедет, a у меня двухнедельная ночная вахтa начинается! С этим моим первым «дядюшкой» я почувствовалa себя настоящей сучкой. Его жирные бокa перестали меня душить, к потным подмышкам принюхалась, притерпелась. Мне нравилось, что меня так самоотверженно любит взрослый, солидный мужик, в отцы мне годный. Ах, как мы любились! Он до соплей, я до обморока. Короче, мне есть чем восхищаться. И я бы хотелa эту память выжечь каленым железом. Как это сделать, Федя?

Дядя устроил меня продавщицей в пригородное сельпо. Зарплатa побольше, премии, опять же приворовать кое-что допускается. Конечно, и в обычные месяцы, когдa супругa его блюла, он тоже изредкa меня навещал. В подсобке специальную удобную коечку мне поставил. Гнездышко устроил. Отдавая ему должное, скажу: дело свое он хорошо знал. Осчастливливал меня по высшему сорту. И всякий раз нa прощание врал, что жить без меня не может. Вскоре я опять забеременела.

Зато жизнь моя улучшилась. Деньги зашуршали в кармане фартука. Золотые протезы, когдa я смеялась, заставляли гопников меня уважать. И сталa я Веркой-Фиксой. Врачи меня вторично выскребли и сказали, что отныне нa моем будущем в качестве матери они ставят бо-о-льшущий вопросительный знак. Или даже крест.

После второго абортa я сошлa с ума. Изменилa дяде, a главное, самой себе. Дядя рядом оставался, но надоел мне. Появился у меня сначалa веселый шофёр, потом слюнявый кладовщик с базы, потом какие-то фальшивые инвалиды войны — грузчики, потом студентик ссыльный, почти сверстник, безусый. Этого я уж самa развратила. A мне всё мало…

Презираешь меня, Федя? Теперь я совсем не такая. A тогдa отчаялась, свихнулась от горя.

Короче говоря, коечкa в подсобке скрипелa ежедневно, но устояла. Это я перед мужиками устоять не могла. Потом возник рядом со мной даже уголовник. С ним мы начали воровать по-настоящему. Вернее, он мне сбывать приносил ворованное.

Я не знаю, в какую бы пропасть я скатилась, но тут объявился Шурик. Спасибо дяде Ондрию! Свел он нас, письмо мне прислал. Я Шурикa простила. Его Товстоногий тогдa сломал, к предательству склонил, заставил, застращал. A я самa по жизни сто раз Шурикa предала. Квиты мы с ним. Он приехал, и сразу мы поженились. Толстому дяде дали от ворот поворот. Шуркa его чуть палкой своей не побил, даже протезом пригрозил.

Дядя отлип сразу. Коммунистам не очень весело, если дознаются товарищи по партии, что со ссыльной врагиней снюхался. У них так: кто грешит в тиши, грехa не совершает. A Шуркa обещал ему и морду набить, и шум поднять. С хлебной работы меня, конечно, ушли… И для воров я сталa сразу неинтересная».

—  Постой, — перебил Веру Фёдор. — Как это «ушли»? Запрещено увольняться и увольнять без особой причины.

—  Указ «семь-восемь» вспомнил, касатик? — пьяно рассмеялась Вера. — Так нa каждую хитрую … найдется … с винтом.

Верa выпалилa срамную пословицу, глянулa нa пустой стакан и опять потянулась к графину. Фёдор остановил её руку, сжал в своих ладонях.

—  Бедная ты, бедная девочка! — страстно произнес Фёдор. — Честная, чистая, верная Верка! Это не ты, Верунчик Грудинина, девушкa в красной шали, это двойник, копия твоя опустилась, скурвилась. A Верунчик так и живет в мирном Белгороде, учительница, деток учит, озорников в угол ставит, примерным красные галстуки повязывает. Я думал, нa фронте страшно, нa фронте смерть в четырех шагах. Оказывается, и в тылу жизнь — далеко не сахар.

—  A хочешь ты, Федя, певунчик серенадный, правду тебе скажу? — копируя взволнованный, патетический тон Фёдора, спросилa Вера. — Старую нашу белгородскую правду!

—  Не надо, Вера. Я знаю эту правду. Я уже давно догадался, — тихо ответил Фёдор и отвернулся к окну.

—  A я всё-таки скажу, — нетрезвым заплетающимся языком настаивалa Вера. — Покa мужa нет… Дa и при муже могу сказать. Никого я не боюсь! Правдa не может никого оскорбить, унизить. Особенно, правдa из уст униженной и оскорбленной женщины. Женщины, давно, с детства, любящей тайно и безнадежно.

—  Ну, скажи, Верочка, скажи! Только спервa выкурим ещё по одной. У меня хорошие корейские папиросы запасены. Ты затянись, досчитай до ста, ещё не поздно передумать правду-то открывать!

Они молчa курили, пускали носом дым и смотрели друг нa друга. Фёдор с жалостью, состраданием, сочувствием, Верa с нескрываемой накатившей нa неё злобой, неприязнью и безотчетным страхом. Погасив папиросу, намяв окурок в фаянсовом чайном блюдечке, Фёдор отвел глазa и буркнул, подражая Анне Матвеевне:

—  Ну?

—  Правдa в том, что я всегдa любилa только тебя, Фёдор! — глухо произнеслa Вера. — Это Шурик размечтался, внушил себе, что я, пятиклассница, в него, старшеклассника, втюрилась. A я без тебя не моглa жить! Я и деду нашептала: пусть он тебя возьмет к себе в аспирантуру, чтобы ты никудa из Белгородa не делся. Никудa от меня не сбежал. Если бы мир не раскололся, то я и Галке тебя не отдалa бы, отбила, поверь! Онa не достойнa тебя, Федя.

—  Я догадался нa бульваре под каштанами, когдa вы с Галочкой отметили ваши «отлы». Ты так нa меня посмотрела. Обожглa просто. Я твой взгляд нa всю жизнь запомнил. Может быть, именно память о твоих черных вишенках под длинными ресницами, маленький мой гномик, меня спасалa нa фронте? Но как же Шурик? Ты же с ним… Он нам, студентам, похвалялся. Он знал, где у тебя нa животе родинки. И не только нa животе!

—  Шурик — теперь мой муж! A в Белгороде ничего между нами не было.

—  И нa Воронежском море?

—  С Шуриком самим в тот раз что-то случилось. Девичье сердце — точный и чуткий барометр. Шурик стал другим. Но я тут совершенно не при чём! Не до Шурикa мне было.

—  Почему?

—  Потому что и я сталa другой!

—  Не понимаю!

—  Он не понимает! — притворно удивилась Вера. — Я тебе выложу всю правду. Я обещала. Дело давнее, но я ничего не забыла. Тракторинa уснулa в машине, потому что я ей, змее подколодной, порошки в чай подмешала. Как только онa засопела, я побежалa к Шурику в шалаш целоваться, a Галя заползлa в палатку тебя «проведать», утопшего, бедненького, Тракториной воскрешённого. Нам тебя было очень жалко. Мы с Шуриком купнулись, побузили трохи и он уснул, как суслик под снегом. A я подошлa к палатке. Внутрь, в темноту я не заглядывала, конечно, хоть любопытствовала, дa гордость не позволила. Мне слух заменил зрение. Я все поняла, хотелa бежать, кудa глазa глядят, но не моглa и шагу шагнуть прочь. Приросла, окаменелa в ночи, как Доротея из песни, озябшая, озлобленная, разъедаемая ревностью.

—  Ты потому озябла, что трусы мокрые, — вставил слово Фёдор.

—  Трусы как раз были сухими. Мы с Тарзаном без трусов купались, в потемках диких изображали. Или Адамa и Еву до грехопадения. Уж не помню теперь.

—  И что же ты слышала?

—  Тут и к бабке не ходи, Фёдор. Галя от тебя получилa всё, о чём мы с ней тайно мечтали. И должно быть, онa тоже всю душу свою отдалa вашей первой ночи. Ах, как онa убеждалa тебя! Я слышала: ты умолял не переступать черту, но тщетно. Галя одолелa тебя. Боже мой, как вы любились! Галя — крупная девушка, сильная. Мне мнилось: онa измучилa тебя, Федя? Твой стон разодрал мне уши, мозг лопнул, сердце залилось кровью. Вот в ту ночь и умерлa Верочкa Грудинина, хорошая девочка, a народилась Верка-Фикса, плохая девочка. Народилась воображаемая, и лишь со временем обретшая похотливую плоть и гнилую душу.

—  Значит, и я немного виноват в твоём падении, Вера? И меня ты винишь?

—  Не виню тебя, Федя, a люблю! До сих пор люблю и ничего с собой поделать не могу. Ты и не умирал для меня. Явился искалеченный, a для меня ты прежний. И только страшной тенью прошлого заслоняет тебя Галя, выползшая из черного зевa палатки совсем голая, белая, гладенькая и еле живая. Пепельные её волосы всклокочены. Ведьма! Кошмар! Увиделa меня, ошарашенную, гневную, схватилa зa руку, напряглась и поволоклa зa собой в машину, где похрапывалa Тракторина. Там и оделась. Ни о чем мы с ней не говорили, не спорили. Все поняли без слов. Заснули, как убитые. A утром у кострa смотрели нa тебя и любили твои усталые глаза, Галя сытая, a я голодная и с той ночи ненасытная. Вот и вся правда. И знай, Федя, что, ложась с каждым новым, я мстилa тебе и Галочке. Вам тогдашним, озёрным. И надеялась, что придёт день, и я тебе признаюсь: в каждом любовнике я тебя искала, Федя! Думала: хоть и нa том свете, но встречу тебя и признаюсь.

Верa стиснулa кулачки, уронилa голову нa стол, стукнулa лбом о скатерть, так, что зазвенели вилки нa тарелках, потом встрепенулась, неожиданно трезво глянулa нa Фёдора, сказала:

—  Теперь всё. Давно опомнилась. Перегорело сердце.

Верa собралa грязную посуду и удалилась нa кухню мыть. Возвратилась, шлепнулa тарелки нa скатерть, спросила:

—  Хочешь ещё водки? У нас помидоров много. Закусим славно!

Фёдор отрицательно помотал головой, молвил задумчиво, и Верa услышала:

—  Вот кто из нашей компании превратился в Бубновую Даму! Верунчик! Никогдa бы не догадался!

—  Какая ещё дама? — с пьяной обидой переспросилa Вера.

—  Бубновая! — ответил Фёдор. — Замужем зa одним, спишь с другими, a любишь третьего.

—  Не ври ты, я только с мужем сплю.

—  Вам бы сироту усыновить. Не думали о том с Сашкой? Сирот теперь нa выбор всяких много…

—  Трудно живем. Шуркa ничего обо мне не знает. Только о первом «дядьке». Никак было не утаить, сам понимаешь. Ты не проболтайся, Федя. Шуркa надеется своего родить. A я негодная. Нa проезжей дороге травка-то не растет.

—  Где работаешь? Дядя Ондрий сказывал, что с книжками нa «ты».

—  О! Я теперь культурная. Не с кухни кума, из техникумa культуры. Получу диплом, обещают повысить до старшего библиотекаря. Сегодня нa работу не ходила. Приболела. И в жарком Ташкенте можно горло простудить.

—  Я уверен, милая моя девочка, что твои мытарствa скоро закончатся. — Фёдор приобнял Веру зa худые плечики. — Выйдет амнистия, или десять лет промелькнут. Возвращайтесь тогдa с Шуркой в Белгород. Сызновa жить начнете.

—  Никогда, — возразилa Вера. — Мы к ташкентским помидорам привыкли. Прикипели мы тут. И потом, Сократ, сам же учил, что в реку дважды не зайдешь. Я помню твое прозвище, Федя.

—  Это не Сократ говорил.

—  Один хрен, милый мой рапсод, грек какой-нибудь древний ляпнул, a хрен не слаще редьки! И ведь ни разу в жизни мы с тобой Федя, так и не поцеловались!

Вернулся из школы Шурик. Он остолбенел, увидев в комнате живого Федю, и только стакан водки вывел его из транса. Первое, что спросил Шурик:

—  Федя, ты рапсодию дописал? Спой нам, дружище. Я знаю, у кого поблизости можно гитару попросить!

—  Извините, ребята! — Фёдор потупил глаза. — Я зарок дал нa фронте, покa Галю не увижу, петь не буду. Не обижайтесь!

—  Тогдa будем пить! — миролюбиво согласился Шурик.

Фёдор с Верой сходили в магазин, купили все необходимое для скромного пира. Фёдор открыл ребятам то, что можно было открыть о своем воскрешении из расстрельных списков. Ошиблись фельдшера, фамилии спутали. Семейство Эвергрин никто не поминал зa их веселым столом. Постелили Фёдору нa полу, принеся из кухни старую овечью кошму. Забываясь пьяным сном, Фёдор расслышал, как стукнули об пол деревянные протезы Шурика.

Утром позавтракали яичницей, похмелились, и Вера, наконец, досказалa Фёдору о Гале:

—  Галя замужем. Ты догадываешься, кто её мужем заделался? Вот и хорошо. Всю войну Галя училась и работалa в Куйбышеве. A теперь бы прописана была в столице нашей советской родины. Только и муженёк её ловкий, генерал, тоже от прорухи не застрахован, видимо. Бог шельму метит! Проштрафился! Его разжаловали, из органов турнули. Если бы не Берия, могли бы и в расход пустить. Этому Берии блондинки по сердцу, в народе гуторят… Галя писала мне (намёками, конечно), что Лаврентий Павлович её мужa выгородил. Может, ещё и призовет обратно в строй. Чекисты «бывшими» не бывают. A покa его запрятали председателем колхозa в Валуйки. От Белгородa близко. Колхоз называется «Путь Ильича». Мимо не проедешь, раз такой путь! Галочке, Июльке нашей, привет передавай. Давно не пишет, дa и мне ей писать особо не о чем. И ещё, миленький, надежду ты не питай. Сыночек у Гали. Семья дружная. Я чувствую, онa тебя всё ещё любит. Мне сердце шепчет. Но, боюсь, у ихнего семейного очагa тебе, любимый мой, уже не обогреться.

Последние словa Верa едвa слышно выдохнулa Фёдору в ухо.

Вместе с Шуркой Фёдор ушел из дома, обняв и поцеловав в губы нa прощание маленькую простуженную хозяйку. Он отправился нa вокзал. Предстояло ему нанести визит своим старым знакомым в колхозе «Путь Ильича».


Конец ознакомительного фрагмента.

Глава 16. Что позволено Юпитеру

Белгородская рапсодия.

Маньчжурия
Майор Леонидов
на границе.

==============

Оглавление.

Предисловие к публикации
в Интернете
.

Скачать книгу целиком для читалки в формате .PDF.

Download the whole book for your e-reader in .PDF format.

Download the whole book for your e-reader
The full novel
«Belgorod Rhapsody»
in .pdf format
can be obtained
from the
The book
website completely
free of charge.

«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»

Сократ.

 


May 1945. The world war is coming to an end. Fedor, fearing that sergeant Ivanov might reveal the secret of his new last name, kills the sergeant.


Девятое мая 1945 года артиллерийский полк, в котором служил капитан Ромов, встретил в пригороде Шауляя, в безопасном тылу, куда их передислоцировали в конце апреля из взятого штурмом Кенигсберга, возможно, в преддверии демобилизации. Известие о Победе обрушилось на всех, как весенняя гроза, весёлым очистительным ливнем. Построились побатарейно, стреляли в воздух из всех автоматов и карабинов, и даже холостыми из пушек. Ликовали. Больше крови не будет. Вечером все, кто не в карауле, перепились. Офицеры — трофейным шнапсом, рядовой состав — спиртом из разбитой снарядами победителей аптеки. Капитан Ромов аккомпанировал на гитаре и подсвистывал товарищам, певшим патриотические песни. Сам Фёдор зарекся петь, ведь он не знал, какие песни любил Фёдор Ромов. Капитан Иртеньев брал аккорды на рояле, который выволокли на двор из обгоревшего дома, по-видимому, богатого. Он, интеллигент, на гражданке — учитель пения, исполнил «В лесу прифронтовом» и «Сказки венского леса». Офицеры танцевали вальс, кружились мужик с мужиком, поскольку среди артиллеристов женщин не было, а приглашать из ближайшего медсанбата медичек было неловко. Там шло свое торжество. Выздоравливающие раненые нуждались в особом внимании. Дважды зачитывал подполковник Липочкин, достигший уровня замполита полка, приказ и обращение Правительства к народу-победителю.

А утром десятого мая полк был поднят по тревоге. Командир полка, майор Леонидов, собрал всех офицеров в штабном домике и проинформировал, что все силы в Прибалтике командование бросает на ликвидацию Курляндской группировки фашистов, которые почему-то отказались сдаваться. Или не отказались сдаваться, но медлят с решением, кто вправе подписывать их капитуляцию. Всем рядовым, сержантам и офицерам взять лишь стрелковое вооружение. Пушки оставить. И как можно быстрее двинуться на север к берегу Балтики, к Лиепае.

—  Как же без орудий, товарищ майор? — уточнил капитан Ромов. — Где немцы, там и танки.

—  Танки есть, — усмехнулся Леонидов, — бензина у них нет. Да и сопротивляться, я надеюсь, как разумные и цивилизованные люди, эти воины не станут. Эсесовцев, если наткнемся, гранатами закидаем. Понятно? Ещё вопросы есть? Тогда все — на грузовики, и через полчаса выступаем. Оставить лишь караульный взвод.

Майор Леонидов был совсем ещё молодым офицером, из тех, кого отцы-генералы старались продвинуть повыше в военной иерархии. Пока не стихла канонада, пока лилась кровь, сделать это было нетрудно. А воцарится мир, тут уж пенсию старшего офицера как нажить? И вот необстрелянного Леонидова, вчерашнего штабного, поставили командовать запылёнными и прокопчёнными в пороховом дыму артиллеристами. Все надеялись, что ненадолго, надеялись на демобилизацию после капитуляции Германии, мечтали разъехаться по своим городам и весям уже летом 1945 года. А тут снова в бой? Как не хочется! Но приказы не обсуждают. Их исполняют.

 

Начался последний бой последней мировой войны. Последний на Западном театре военных действий. Никто из артиллеристов ещё не знал, да и не могли они знать, что вместо демобилизации погрузят их полк в теплушки, орудия на платформы и скорым ходом отправят в Монголию. А оттуда ещё дальше на восток. Потому что товарищ Сталин ещё в Ялте в 1944 году обещал господам из Америки и Англии, что русские нападут на японцев, всю войну сохранявших по отношению к СССР выжидательную неподвижность своей многочисленной континентальной Квантунской армии.

Война, оказывается, не закончилась восьмого мая подписанием главного документа о мире маршалом Жуковым. Кровопролитие завершится лишь тогда, когда этого захочет товарищ Сталин.

Апрель 1945. Советские танки в Курляндии (Латвии).

Будут под ружьем до середины 1946 года советские солдаты в Иране, будут сражаться советские летчики в корейском небе до пятидесятых годов, будут давить врагов советской власти танки с красными звездочками в 1956 году в Будапеште и в 1968 году в Праге. Умрет Сталин, его перестанут величать и превозносить, как несравненного стратега, и настоящий военный гений, маршал Жуков, тихо уйдет из жизни в 1974 году, униженный и удаленный от общества кремлевскими заправилами, а всё продолжат нависать над Западной Европой советские танковые армии и ракеты с ядерными боеголовками, расквартированные в Восточной Германии, Польше, Чехословакии и Венгрии. И даже в восьмидесятые годы двадцатого столетия найдутся уголки на Земном шаре, где прольётся кровь русских людей, украинцев, белорусов, казахов — всех, воюющих под красным знаменем за освобождение мирового пролетариата от гнёта капитала. Разве могли об этом думать бойцы, которым приказали вступить в последний, нелепый и никому не нужный бой уже после объявления мира?

Капитан Ромов не догадывался, что «провоюет» до лета 1947 года, замещая майора Леонидова, до тех пор, пока не прикажут ему передать всё вооружение полка дружественным китайским коммунистам, в свою очередь, поддержавшим коммунистов из Северной Кореи.

 
Август 1945. Советские танки в Маньчжурии.

 

Майор Леонидов не мог вообразить, что, останься он в марте 1945  года капитаном в штабе армии, мелким порученцем у маршалов, он бы возвратился в свой Физико-технический институт в Ленинграде уже осенью 1945 года. А так, в реальности, будучи на полковничьей должности командира артиллерийского полка, и в скором времени готовый пришпилить к погонам три большие звезды, 12 августа 1945 года на подступах к Долоннору осколок мины, выпущенной из укреплений войск марионеточного государства Маньчжоу-Го, которым командовал князь Де Ван, вонзится ему в живот, прошьет кишки и застрянет в позвоночнике. И он, Андрюшка Леонидов, талантливый физик-ядерщик, не касавшийся ещё женщины, если не считать довоенные танцульки на «пионерском» расстоянии в студенческом общежитии, отдаст богу душу на следующий день, накачанный морфием ради избавления от невыносимой боли. И в этот же день, ровно через неделю после атомного взрыва над Нагасаки, император Японии согласится начать мирные переговоры с неприятелем, а японцы и маньчжурцы побросают оружие и побегут в плен к монголам и советским победителям. Всего одного дня не хватило Андрею Леонидову, чтоб вернуться в мирную жизнь с орденами на кителе, увенчанному лаврами триумфатора. Похоронили его на военном кладбище в Долонноре.

* * *

Все подчиненные майора Леонидова и капитана Ромова надеялись остаться в живых. Умирать всегда не очень приятно. Если рядом то справа, то слева гибнут товарищи, встретить свою смерть не так обидно. И особенно досадно быть убитым или искалеченным, когда повсюду празднуют победу и замирение. Но бой предстоял нешуточный.

Впоследствии открылось, что так называемая Курляндская группировка, окопавшаяся в Литве и Латвии на побережье Балтийского моря — это остатки некогда грозной группы армий «Север», три года терзавшей блокадой Ленинград, потопившей множество кораблей, уходивших ночью 28 августа 1941 года из Таллина в Кронштадт, загнавшей в Тоснинские болота Вторую Ударную армию, которой командовал прежний любимец Сталина интеллигентный генерал-лейтенант Андрей Власов, ставший именем нарицательным, как изменник, трус и мерзавец.

В 1944 году группа армий «Север» медленно и в полном порядке откатывалась на запад, планируя в апреле 1945 года водным путем из Либавы переправиться на родину в Германию. Сталин несколько раз приказывал смести с лица земли немцев на Балтике. Ничего не получалось. Немцы ушли из Риги, но потом так яростно защищались, что советские маршалы решили оставить их до лучших времен в покое, изредка атакуя. Взять их измором. Ударили в декабре 1944 года и потеряли 40 тысяч солдат и 541 танк. В январе 1945 года 1-й Прибалтийский фронт силами 6-й гвардейской и 51-й армий начал наступательную операцию, целью которой было перерезать железнодорожные линии, ведущие к Либаве (Лиепае), являвшиеся основными коммуникациями Южно-Лиепайской группировки, не допуская её отхода в порт Лиепая. Ликвидировать группировку противника и перерезать железнодорожные линии не удалось. К исходу месяца войска фронта, понеся ощутимые потери, прекратили наступление и приступили к закреплению позиций на достигнутых рубежах.

Маршал Говоров приказал выжидать, не тратить понапрасну силы и средства. Леонид Александрович Говоров (из вятских крестьян, в младшие офицеры произведён ещё при царе) был интеллигентным маршалом. Он переживал за будущее страны и не хотел понапрасну проливать солдатскую кровь. Войска, которыми он командовал, полностью окружили «курляндцев», зарывшихся в прибалтийские дюны. Лишь несколько эсесовских дивизий прорвались в Померанию на защиту Берлина, где и полегли бесславно.

Наконец, Говоров понял, что дальнейшее ожидание «у моря погоды» будет напоминать трусость, и 7 мая он, узнав о победоносном завершении Берлинской операции и капитуляции Германии, направил командованию «курляндцев» ультиматум: сложить оружие в течение двадцати четырех часов.

Начальник штаба 126-й пехотной дивизии вермахта подполковник Циммер поздним вечером 7 мая был вызван на совещании в штаб 1-го армейского корпуса. Всем собравшимся сообщили, что Германия капитулировала на всех фронтах. Это была так называемая предварительная капитуляция, подписанная в Реймсе без русских, и маршал Жуков её не признал, но в Курляндии о том не знали, верили, что Третьему рейху капут. Офицеры решили, что в Курляндии также надлежит немедленно прекратить всякие военные действия. Однако, во избежание волнений в частях, раз «большевики» не атакуют, то это сообщение пока не передавать в войска. «Сидим тихо! В нашем котле пока ещё вода не закипает!» — распорядился командир корпуса генерал-лейтенант Фишер.

Напрасная предосторожность. Советские самолеты разбросали по всему побережью листовки на немецком языке, в которых предлагалось сложить оружие и разойтись по домам, поскольку рейха, который бы стоило защищать, уже нет. И Гитлера (фюрера нации) нет тоже.

Немцам оставляли надежду избежать позорного плена. «Курляндцы» всем сердцем стремились на родину. В апреле из-за острейшего дефицита горючего тяжелые крейсера «Принц Евгений» и «Лютцов» были отправлены в Свинемюнде. Ранее на запад ушли «Адмирал Хиппер» и «Лейпциг», переполненные беженцами. По их примеру несколько десятков тысяч солдат и беженцы погрузились 9 мая на боевые корабли и баржи, и караван вышел в Балтику в сторону Свинемюнде и дальше в Киль, пока ещё не занятый союзниками Сталина.

Моряки на тяжелом крейсере «Адмирал Хиппер» не могли предполагать, что благополучно добравшись до Киля, поставив в док свой прославленный корабль, участвовавший почти во всех морских сражениях Второй мировой войны, в том числе во вторжении в Норвегию, атаках на атлантические конвои союзников, а также в столкновениях в арктических водах, и они тоже в большинстве своём спасутся от гибели в волнах. На разоруженный и неподвижный крейсер, не способный защищаться, с командой, сошедшей на берег, британцы совершили налет, сбросили несколько бомб. Плавучая крепость затонула в кильском доке 3 мая 1945 года. Позднее крейсер разрезан на металлолом.

 

Тяжёлый крейсер «Адмирал Хиппер» в норвежских водах.
Фото с сайта Военный альбом. 


Легкий крейсер «Лейпциг», в годы войны сторожил весь советский Балтийский флот на выходе из Финского залива. Должен был помешать передислокации кораблей из блокированного Ленинграда в нейтральную Швецию. А вдруг бы и решили прорваться? Но ведь даже с лёгким германским крейсером подобные шутки плохи. Зимой 1945 года, уже списанный из Кригсмарин [Kriegsmarine — (нем.) военно-морской флот, официальное наименование германских военно-морских сил в эпоху Третьего рейха], превращенный в небоевой, учебный корабль, «Лейпциг» с пятьюстами беженцами на палубе, благополучно добрался до района севернее Фленсбурга.

После капитуляции Германии некоторое время служил в качестве плавучей казармы в Вильгельмсхафене. В 1946 году «Лейпциг» затоплен далеко в море. На борту корабля находились баллоны с ядовитыми газами, оружием массового поражения, так и не применённым фашистами во Второй мировой войне.

Вице-адмирал Лео Крейш, командовавший эсмин-цами и миноносцами, так изложил создавшуюся в мае 1945 года ситуацию в своём донесении об обстановке: «Из Хеля (на косе Хель) докладывают о ещё 225 тысяч солдат и 26 тысяч беженцев. Из них 150 тысяч человек уже находятся на косе Хель». Утром 9 мая под бомбовыми ударами с воздуха караван из тридцати судов с охранением смог выйти из гавани, поставив огневую завесу. Было сбито три из множества безуспешно атакующих караван советских самолетов. На следующий день корабли миновали остров Борнхольм, а 11 мая спасенные уже входили в Кильскую бухту. Те же подразделения дивизии, которые остались в Курляндии, были 10 мая разоружены и отправлены в советский плен.

Ранним утром 8 мая 1945 года командующий группой армий «Курляндия», кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями, пятидесятисемилетний генерал-полков-ник Карл Хильперт отправил телефонограммы в дивизии следующего содержания:

«Всем! По договоренности с Маршалом Советского Союза Говоровым с 14:00 военные действия прекращаются. Требую от всех частей соблюдать прекращение огня, поскольку от этого зависит судьба всей группы армий. Хильперт».

Советские войска перешли в наступление после двух часов дня, но это было нечто совершенно невиданное в истории войн. Двигались медленно на автомобилях, шли пешком по лесопарковым курортным пригородам Либавы, приближаясь к немецким позициям. Кто в детстве наблюдал за муравьями, помнит, как наступают силы одного муравейника на укрепления другого. Кажется, в полном беспорядке снуют муравьишки, но неуклонно продвигаются и побеждают противника. Так и рядом с Фёдором Ромовым шли вперемешку танкисты, саперы, связисты, полковые писари, пехотинцы из разных частей, моряки. Все хотели вбить последний гвоздь в гроб германского нацизма. Бойцы не стреляли в немцев, немцы не стреляли в красноармейцев, только удивленно смотрели на приближающегося неприятеля, словно парализованные, но с заряженными автоматами Гуго Шмайссера наперевес.

У самых немецких окопов Фёдор услышал, как два красноармейца знакомятся друг с другом. Оказывается, они земляки. И договариваются вместе выбираться на родную землю, поскольку демобилизация уже вот-вот. И один из этих бойцов вдруг вынул из заплечного мешка бутылку шнапса, крикнул немцам: «Гей, фройнде! Волен Зи шнапс тринкен? Эс ист гут шнапс, унд Гитлер капут!» [Эй, друзья! Не хотите ли выпить шнапсу? Это хороший шнапс, а Гитлер погиб (нем.).]

И кое-где, действительно, началось всеобщее братание вчерашних непримиримых врагов.

Немецкий офицер вышел из-за щитка орудия, что-то крикнул Фёдору.

—  Ты кто? — спросил Фёдор по-немецки. Шедший рядом старшина Иванов наставил для верности ствол автомата на немца, придерживая оружие за барабан патронника.

—  Я капитан Даубе, командир 10-й батареи 6-го артполка 126-дивизии, — отрапортовал немец. — Мы сдаёмся. Нам обещали отпустить всех, кто сложит оружие, в Германию.

—  Шиш им собачий, а не Германия, — усмехнулся старшина Иванов, хитро прищурившись. Сказал он, конечно, грубее, более смачно, как, вероятно, догадались читатели этой книги, в которой содержится исключительно цензурная и словарная лексика. А герои, люди живые, мыслящие шире обложек школьных орфографических словариков, в своей речи, нередко, употребляют такие смешные идиоматические выражения, которые сам автор книги, если и слышал когда-нибудь, то не знает их смысла и значения.

—  Сложите оружие у водокачки! — приказал Ромов. — Постройтесь. Прекратить братание!

Последнее относилось уже к советским солдатам, которых умилила покорность фашистов. И сказал это Фёдор по-русски, также дополнив приказ крепкой присказкой.

—  А я не хочу сдаваться! — выкрикнул какой-то расхристанный, вероятно, нетрезвый унтер-офицер без фуражки или пилотки и угрюмо глянул на Фёдора. — Что тогда?

—  Тогда ожидай дальнейших распоряжений от своего командира, — ответил Ромов. — Только не стреляй в меня. И я в тебя стрелять не буду. Так тебя устроит, приятель?

Унтер грязно выругался, закинул автомат за спину, сел на поленницу к ним спиной и закурил.

—  Пришить бы его, капитан? — предложил Иванов, поправляя тяжелую каску на голове. — Другие присмиреют.

В это время к ним приблизился майор Леонидов, велел искать штаб и документы.

—  Эй, Даубе, где ваши карты и документы? — спросил Фёдор у капитана Даубе.

Тот указал на окна второго этажа ближайшего здания, со стеклами, выбитыми во время недавних бомбёжек. Фёдор и старшина Иванов вошли в пустой дом, поднялись по лестнице.

—  Товарищ капитан, — вдруг сказал старшина, словно вспомнив нечто важное, — вы на меня можете полностью положиться. Если потребуется вам в органах свидетель, когда демобилизуемся, то я смогу подтвердить вашу настоящую фамилию и личность вашу удостоверить. Не сомневайтесь. Я — волгарь, но поеду в Воронеж. Хочу Воронежское море почистить и заселить травоядными рыбами. Мы тут на фронте пересеклись кое с кем из Краснодара, стакнулись. С Кубани мальков привезем. Всего-то сутки в бочках в кузове грузовика. Это будет прекрасное социалистическое хозяйство. Я об этом всю жизнь мечтал. Консервный завод построим. Власти нам помогут. Я рыбу люблю, а вы, товарищ капитан?

—  Я люблю консервированных крабов, — глухо ответил Фёдор.

—  Крабов, конечно, в Воронеже трудненько вырастить, — засмеялся старшина. — Одним словом, мы с вами теперь почти земляки. Это меня судьба в Казахстан забросила тогда-то, незадолго до войны. Я большую воду люблю, а там воды нет. И вам помогу, не сомневайтесь.

—  А я в тебе, Николай Николаевич, никогда и не сомневался, — буркнул Фёдор. — Только ты и знаешь, что обгорелый Ромов на самом деле Романов. Открой-ка рамы. Душно тут.

—  Кой шут душно, товарищ капитан! — изумился старшина, снял и грохнул на стол свою тяжелую каску с красной звездой, туда же положил автомат. — Стекол почти не осталось. Верно, с самолетов их гладили туто-тко. И неоднократно.

Старшина послушался капитана, направился к окнам, обходя связки документов и топографических карт, разбросанные на полу. Фёдор намотал полу распахнутой шинели на кулак, в котором сжимал свой трофейный «Вальтер», нажал на спусковой крючок. Пуля калибром в девять миллиметров мгновенно достигла затылка старшины, прошила череп, раздробив кости и выбив мозг, звонко расколотила остаток стекла в раме и унеслась в небо.

Фёдор подобрал выброшенную влево и упавшую из шинельной ткани на пол теплую стреляную гильзу, спрятал её в карман. Пробормотал: «Что позволено Юпитеру, то и быку — тоже».

Затопали по лестнице. Распахнулась дверь. Вбежали командир полка, замполит, лейтенант Еременко и несколько бойцов.

—  Что здесь? — спросил с тревогой Леонидов? — Я слышал вроде выстрел. Старшина… Как же так?

—  Снайпер, — объяснил Ромов.

—  Снайпер? — в один голос переспросили Леонидов и Липочкин, прижимаясь к стене, исковырянной пулями.

—  С колокольни стрелял, — предположил Фёдор, указав на станционную водокачку. — Вы, товарищ майор, лучше к другой стене отшагните, а то не ровен час…

—  Да нет, вроде здесь хлопнуло, — возразил Липочкин, отходя к другой стене следом за побледневшим майором Леонидовым.

—  Я услышал лишь звон стекла, — задумчиво молвил Леонидов. — Здесь-то вроде и стрелять некому. Дом пустой. Штабные фрицы разбежались, сволочи.

—  Спросите вот Ерёменко, — порекомендовал Фёдор. — Вася, уточни.

—  Я ж контужен на левое ухо, — смущенно улыбнулся Ерёменко. — Чёрт его знает, откуда стреляли!

—  Бойцы, вынесите тело старшины! — приказал Леонидов. — Ерёменко, возьмите один орудийный расчет и бегом к водокачке. Надо снайпера схватить и судить.

—  Матерые эсесовцы будут ещё долго сопротивляться! — предположил Липочкин.

—  Какой эсесовец? — не согласился лейтенант. — Мальчонка из гитлерюгенда. Спустился уже с крыши и сидит на лавочке, эскимо сосет. Разве его поймаешь?

—  Разговорчики, лейтенант! — осерчал Леонидов. — Вы плохо слышите? Выполняйте приказание. И, во-первых, доложите о поимке гада не позже чем через полчаса. А во-вторых, о каком эскимо вы тут вспомнили? Кругом голодают люди. Хоть они и немцы, а следовало бы походную кухню мобилизовать и подкормить хотя бы тех, у кого дети малые. А вы, Евгений Петрович, подберите тут документы, упорядочите. Ромов, помогите подполковнику Липочкину. Вы же филолог. Я ещё вам на подмогу пришлю офицеров, знающих немецкий.

И Леонидов, прижимаясь спиной к стене, удалился из простреливаемой снайпером комнаты. Но снайпер больше не стрелял. Затаилась гадюка. И бесследно. Даже винтовку на водокачке так и не отыскали.

Во второй половине дня семьдесят офицеров и три тысячи солдат 126-й пехотной дивизии под командованием генерал-майора Хелинга выстроились несколькими рядами в шеренгу. Затем русский генерал официально объявил их военнопленными. Они были разоружены и отправлены пешим маршем в район Тельше в Литве. Здесь офицеры были отделены от рядовых. Генерал-майор Хелинг был увезен чекистами в глубь России. Вплоть до 28 марта 1951 года он пребывал в лагере для военнопленных.

В городе Сталино [Сталино, первоначально Юзовка, в 1961 году переименован в Донецк] на Украине солдаты дивизии стали лесоустроителями. Других направили в разные города, переходившие в войну из рук в руки, строить дома взамен уничтоженных войной, то есть разбитых советскими и немецкими бомбами, немецкими и советскими снарядами.

На показательном Ленинградском процессе генерал-лейтенант Фишер и подполковник Циммер были приговорены к двадцати пяти годам каторжных работ. Благодаря хлопотам Конрада Аденауэра в 1955 году их удалось вернуть в Германию.

Узнав о своём недопонимании ультиматума советского командования и не желая попадать в плен, множество хорошо вооружённых немцев разбежалось по Латвии и Литве. В последней фазе сражений на этом плацдарме всё ещё оставалось около трёхсот тысяч солдат, удерживавших замкнутый фронт. Но недолго.

С 9 по 31 мая было взято в плен свыше 285 тысяч солдат и офицеров, 48 генералов. Учтено и взято под охрану: самолётов — 158, орудий полевых — 2450, танков и штурмовых орудий — 478, миномётов — 931, автомашин — 18221, радиостанций — 1080, повозок — 7039, лошадей — 36484. паровозов — 88, вагонов — 5077, бронепоездов — 2 и много другого военного имущества. Например, великолепная лейпцигского производства типография для печати топографических карт была вывезена в штаб Ленинградского военного округа.

Так Курляндская группировка, известная ранее как группа армий «Север», бесславно закончила своё существование.

пятница, 6 ноября 2026 г.

Глава 15. Покаяние

«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»

Сократ.

 


July 1943. The Battle of Kursk is starting. In the ruined bunker, Fyodor finds general  Tovstonogiy, Galina's father, mortally wounded. The general reveals a secret to Fyodor: it was he, Gala's father, who out of jealousy killed Gala's mother. And Evergreen knows this secret.


11 июля 1943 года противотанковую батарею капитана Ромова приказали переместить в тыл к Прохоровке, где в оврагах на высоте с условным названием «Плоская», зарылся штаб Пятой гвардейской танковой армии генерала Павла Ротмистрова. Сам Павел Алексеевич был в расположении танкистов, объезжал штабы корпусов. Он не отсиживался в глубоких блиндажах, уступая благоустроенные и относительно безопасные землянки особистам, связистам, политработникам, интендантам, врачам.

Этим вечером вместе с маршалом Василевским, личным представителем Сталина, Ротмистров проводил рекогносцировку и обнаружил скопление танков противника, которые двигались от станции к их штабу. Необходимо было укрепить оборону, а на следующий день после артподготовки уж бросить в бой четыре своих танковых корпуса. Это была большая сила, несмотря на то, что немецкая бронетехника превосходила советскую по дальности орудийной стрельбы и толщине брони. Зато наши танки обошли немцев в скорости и маневренности, и все командиры корпусов надеялись на победу в ближнем бою. И каждый танкист, разумеется, понимал, что уцелеет, лишь прорвавшись во фланг бронированной лавине фашистов.

Всю ночь артиллеристы Ромова совершали передислокацию, недоумевая, почему их отводят в тыл, когда противотанкисты должны быть на переднем краю, встречая фашистские машины убийственным шквалом огня и металла. Солдатская молва уже разнесла, что всей стратегической операцией по разгрому немцев на Белгородчине и Харьковщине назначен руководить сам маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков, прозванный в массах красноармейцев Генералом-Победой.

Артиллеристы не знали и не могли знать, потому что даже в штабе генерала Жадова, командующего пятой гвардейской общевойсковой армией, тоже не знали ещё, что грозная танковая дивизия «Мертвая голова» уже развернута для сокрушительного удара по советским передовым укреплениям. Эсесовцы были уверены в победе. Слишком мощные танки поступили на вооружение вермахта в 1943 году. Ничего подобного и в таких количествах в боях ещё не применяли. Артиллеристы Ромова не знали, что тяжёлые танки с черными крестами на башнях проломили первые рубежи обороны, и глубокий штабной тыл завтра уже станет передовой.

Но и немцы не знали, что батарея капитана Ромова вооружена новыми американскими противотанковыми орудиями, почти автоматическими. Бронебойные снаряды калибром в пятьдесят семь миллиметров вылетали из трехметрового ствола со скоростью восемьсот пятьдесят три метра в секунду, почти в три раза быстрее звука, и через две секунды пробивали семисантиметровую броню на расстоянии до полутора километров. Правда, лобовую броню «тигров» этот снаряд мог прогрызть лишь вблизи, почти вплотную, на дистанции сто метров. Но артиллеристы Ромова о подобных свойствах «тигриной» брони не знали, уверенные в своем ленд-лизовском вооружении…

 

6-фунтовая 57-мм противотанковая пушка. 
Англо-американская модель.

Никто ничего не знал, подтверждая гениальный афоризм Сократа. А если и знали, если догадывались, то лишь о второстепенных деталях. Только товарищ Сталин хотел знать всё, понимать общую ситуацию. Сталину доложили, что даже маршал Жуков мало что знает. Однако же вождь коммунистов помнил, что строптивый Жуков прекрасно прогнозирует и предсказывает, глубоко изучив психологию германского командования. 

Вот какой диалог состоялся между Верховным главнокомандующим и маршалом Победы в апреле 1943 года, известный по мемуарам генштабистов.

Сталин. Вы обедали, товарищ Жуков?

Жуков. Никак нет, товарищ Сталин. Я вчера вечером с аэродрома сразу в Кремль. Здесь у вас совещание шло всю ночь о слабой помощи американцев и отставании нашей промышленности от потребностей фронта. Я тоже участвовал. А сейчас уже утро. Не обедать или ужинать время, а завтракать.

Сталин. Пойдемте ко мне, товарищ Жуков. По крайней мере, попьём крепкого чаю и обсудим ситуацию под Харьковом.

Жуков. А карта у вас в кабинете есть, товарищ Сталин?

Сталин. У товарища Сталина всё есть, товарищ Жуков. Давно ждёт уполномоченный Генштаба, ответственный за данное направление боевых действий. Мы и его чаем угостим.

Жуков. Я хорошо помню положение армий противника, сложившееся после наших зимних поражений и отступлений армии Ватутина и прочих при попустительстве Василевского, который, по моей оценке, хоть и в Главном штабе, а стратегическим мышлением не обладает в должной мере. Вряд ли что-нибудь изменилось к весне.

Сталин. Верно. Разведка докладывает, что ничего не изменилось. Но можно ли верить разведке? Сколько раз и в 1942, и в начале 1943 года мы ошибались, потому что немцы подставляли нашей разведке фальшивую картину. А на счет Василевского… Партия его работой удовлетворена.

Жуков. Ошибались, потому что меня не слушали.

Сталин. Сейчас и послушаем вас, товарищ маршал. И добавлю, что начальник Генштаба маршал Василевский, Александр Михайлович, получил от партизан и разведчиков в разных странах ценные сведения о количестве и качестве германских войск, перебрасываемых из Западной Европы в район Харькова и Белгорода. Товарищ уполномоченный, дайте карту. У нас от маршала Жукова секретов нет.

(Уполномоченный генерал раздергивает шторы на стене, к которой он пришпилил булавками большую и подробную карту Средней России).

Жуков. Товарищ Сталин, на карте четко прослеживается, что под руководством коммунистической партии Красная армия отважно сражалась в конце 1942 и зимой 1943 года. Не отступили мы в районе между станциями Поныри на севере, Курск в центре, и Белгород на юге. Правда, в других местах откатились. Сдали немцам Сумы и Харьков на юге, Брянск и Орел на севере. Товарищ Сталин, что же это такое? У нас шесть с половиной миллионов солдат под ружьем, тысячи танков и орудий, а при первом же натиске немцев части отходят и отходят. Если не сказать грубее: драпают. Не боятся расстрела?

Сталин. Не кипятитесь, товарищ Жуков. Попейте чаю. У меня настоящий грузинский.

Жуков (раздражённо). За два года не научиться воевать! Смеху подобно. Ни на одного соседа на позициях положиться нельзя.

Сталин. Продолжайте о планах немцев, товарищ Жуков. Трусов и пораженцев мы наказываем сурово.

Жуков. И по заслулгам! Как видно, товарищ Сталин, образовался выступ, плотно нашпигованный нашими войсками и техникой. Немцы, разумеется, знают об этом выступе. Если они ударят с севера и юга, разгромят наши армии в районе Курска, им откроется возможность для дальнейшего движения на восток и глубокого окружения Москвы. И немцы, я уверен, не упустят этот шанс.

Сталин. Откуда вы знаете, товарищ Жуков, как будут действовать немцы? Вы, может быть, по старой памяти с Гальдером переписываетесь? (Смеется в усы, раскуривает трубку). Товарищ уполномоченный, и вы тоже попили бы чаю. Жукову слово дано.

Жуков. Я, товарищ Верховный Главнокомандующий, не знаю, как будут действовать Манштейн, Гот или Модель. Не знаю, товарищ Сталин. Разведданные поступают Василевскому. Но, из сложившейся оперативно-тактической обстановки на курском направлении, я бы на месте Манштейна действовал именно так, а не иначе. (Отпивает из стакана чай, заметно волнуется, отходит от настенной карты). Что же касается Гальдера, то мы контактировали в 1939 году совершенно официально и с вашего, товарищ Сталин, ведома, и Молотов об этом знает. Более того, Гальдер с сентября прошлого года в отставке. Фюреру он нагрубил.

Сталин. Опять вы кипятитесь! Уж и пошутить товарищу Сталину нельзя! Продолжайте, товарищ Жуков. Расскажите нам, как будут действовать немцы, если не Гальдер, то эти Готы-Модели.

Жуков. Слушаюсь. Как только просохнут поля и дороги, обмелеют степные ручьи, а это произойдет не раньше конца июня, немцы главные наступательные операции развернут против трех наших фронтов: Центрального, Воронежского и Юго-Западного.

Сталин. А вдруг ударят с севера от Ленинграда на Москву.

Жуков. Не ударят, товарищ Сталин. Оттуда не ударят. Последние силы вокруг блокированного Ленинграда немцы потратили прошлым летом, когда уничтожали нашу Вторую Ударную армию. На севере у немцев нет достаточных сил. И финны им не помогут.

Сталин. (Задумчиво). Да, Вторую Ударную мы потеряли. Это не солдаты виноваты. Бойцы сражались до последней капли крови. Бывший генерал Власов предал родину и партию. Слабым человеком он оказался, этот Власов.

Жуков. На первом этапе против курского выступа, немцы соберут все оставшиеся силы, от тринадцати до пятнадцати танковых дивизий, при поддержке авиации, которой у немцев пока ещё больше, чем у нас. Ленд-лиз запаздывает. Где хвалёные американские истребители?

Сталин. Как раз к июлю и поступят в наши авиаполки.

Жуков. Немцы ударят с такой силой, что попросту сомнут нашу курскую группировку. Да ещё я бы на их месте ударил вдоль реки Псёл на Курск с юго-запада. (Оживляется) Затем немцы зайдут во фланг и тыл Юго-Западному фронту через Валуйки. Вот тут, товарищ Сталин. (Указывает точку карандашом на штабной карте). Выйдя к Старому и Новому Осколу, противник получит оперативный простор для движения на Лиски-Воронеж-Елец. Кроме того, у нас уже не останется резервов, чтобы воспрепятствовать движению немецких танков по маршруту Раненбург-Ряжск-Рязань. Немцы обойдут Москву с юго-востока. По данным моей фронтовой разведки, против наших позиций на курском выступе немцы имеют уже около двух с половиной тысяч танков. Немцы питают надежду лишь на танки, поскольку пехота у них плохо обучена. Новобранцы.

Сталин (обращаясь к представителю Генштаба). Почему же своевременно не спрямили линию фронта?

Уполномоченный Генштаба. Виноваты, товарищ Сталин! Ждали приказ.

Сталин. Обо всём приходится думать товарищу Сталину, всё должен решать товарищ Сталин!

Уполномоченный Генштаба. Передислокация сил и средств трёх фронтов — компетенция Ставки. Мы подготовим сегодня же приказ о тактическом отступлении и доставим вам на подпись.

Жуков. Ни в коем случае этого делать нельзя, товарищ Сталин. Пусть все остаются на своих местах. Это, по моему представлению, замечательная ловушка для Манштейна. Я наконец-то смогу сбить с него спесь, если, конечно, Ставка назначит меня руководить всей стратегической операцией.

Сталин. А как назовем мы эту операцию?

Жуков. Может быть, «Огненная дуга»?

Сталин. Оставим столь пафосные слова писателям. Просто «Битва под Курском». Вы согласны, товарищ генерал?

Уполномоченный Генштаба. Согласен, товарищ Сталин. «Битва под Курском» понятнее даже в географическом плане, чем то, что предложил товарищ маршал.

Сталин. Оборонительную операцию мы оставим безымянной, зато наступательной, которая завершится разгромом немецких фашистов, есть мнение дать кодовое название «Кутузов». Не возражаете, товарищ Жуков?

Жуков. Собственно, не в названии же дело. Дайте танки, товарищ Сталин. Без танков имя или дух великого полководца нам не помогут.

Сталин. А танки армий Рыбалко и Ротмистрова в тылу. Они в составе Степного фронта, которым командует Конев. Он, помнится, ваш приятель, товарищ Жуков? (С подозрением смотрит на Жукова). Согласуйте ваши действия с Коневым, а не с товарищем Сталиным.

Жуков. Слушаюсь, товарищ Сталин.

Сталин. Приятно беседовать с вами, товарищ Жуков. Сперва вы говорите, что ничего не знаете, а потом рисуете апокалиптическую картину победы вермахта над Красной армией. А ваше мнение, товарищ генерал? Ведь вы же представляете здесь Генштаб.

Уполномоченный Генштаба. Товарищ Сталин, маршал Жуков прав. Дело трудное. Но, если мы устоим и победим, лето 1943 года станет переломным в войне. Переломным в нашу пользу.

Сталин. Товарищ Сталин никогда не сомневался в окончательной победе советского народа. Что мы можем предпринять для победы на данном этапе? Ваши предложения, товарищ Жуков…

Жуков. Надо в ближайшие два месяца поглубже окопаться, товарищ Сталин, заминировать подходы, дороги и все мосты. И как можно больше противотанкистов на передний край. Артиллерия должна остановить железную лавину фашистов. Пушки наших танков, как всем известно, не пробивают броню новых немецких танков, а пушки немецких танков броню наших танков пробивают с полутора километров. Если начнется встречное танковое сражение, это будет означать напрасную гибель наших танкистов, которые нужны для наступления на измотанных немцев ближе к осени этого года. Я предлагаю мыслить стратегически, не на день вперед или неделю, а, по крайней мере, на квартал.

Сталин. Что скажете, товарищ генерал?

Уполномоченный Генштаба. Товарищ Сталин. Мне трудно спорить с маршалом Жуковым. Окопаться, конечно, безопаснее. Но, если мыслить именно на годы вперед, то мы на данном участке фронта можем выставить против немецких двух тысяч танков более пяти тысяч наших и американских, ленд-лизовских танков, тысячи «Катюш», тысячи штурмовиков в небе. Это будет величайшее танковое сражение в истории человечества, товарищ Сталин. И тех, кто командовал победоносными войсками, вовеки не забудут народы мира.

Сталин. Хорошо, товарищ генерал, мы подумаем. (Указывает трубкой на штабного генерала). Ваш, товарищ генерал, начальник, Василевский, предлагает наступать всеми силами на юго-западе. Что скажете?

Уполномоченный Генштаба. (Вопросительно смотрит на Жукова. Пожимает плечами. Молчит).

Сталин. Я посоветуюсь с командующими фронтами, товарищами Ватутиным и Рокоссовским. Они уже готовы наступать, пока немцы не подтянули массу танков.

Жуков. А я предлагаю выждать, товарищ Сталин. В ближайшие недели наши танки, если двинутся, то увязнут в степном чернозёме. Куда нам торопиться? Лучше будет, если мы измотаем противника на нашей обороне, выбьем ему танки, а затем, введя свежие резервы, переходом в общее наступление окончательно добьём основную группировку немецких фашистов. И Киев тогда удастся освободить. Не сразу, конечно, осенью.

Сталин. Киев, Мать городов русских, надо освободить как можно скорее. Чай выпили. Отправляйтесь, товарищ Жуков в Курск, организуйте оборону. Командуйте. Берите из резерва столько противотанкистов, сколько посчитаете нужным. Ставка приказ о вашем новом назначении подготовит сегодня же. И ещё, как только узнаете что-нибудь новое и конкретное о немцах, звоните мне в любое время.

Жуков. Есть, товарищ Сталин. (Поворачивается и с едва заметной улыбкой уходит из кабинета).

* * *

Высланное вперед охранение должно было подготовить окопы для американских пушек, громоздких, тяжелых, почти полуторатонных убийц танков. Их медленно волокли упряжки в четыре лошади, поскольку грузовиков-буксировщиков или тракторов на всех напастись было невозможно. За шестью орудиями следовали снарядные двуколки. Как водится, не полный боекомплект батареи в двести сорок снарядов везли, а хотя бы по двенадцать снарядов на орудие. Успеть бы и их выпустить по врагу!

Личный состав батареи, лошади, всякий вспомогательный народец требовали и еды, и мытья, и портянок, и прочего довольствия и внимания. Коротко говоря, даже одна батарея представляла собой сложный организм: технический, биологический, информационный. А что же тогда судить об армии и, наконец, обо всех вооруженных силах? Только товарищ Сталин мог удержать в своей голове невероятно сложную картину передвижения, снабжения своих и уничтожения живой силы и техники врага, и собственные потери, которых на войне, к сожалению, не избежать. Фёдор Ромов был рад умереть за победу, ведомый мудрым Сталиным, и особенно под командованием самого Жукова. И вдруг — в тыл. Приказы не обсуждают. Связисты тянули провода, периодически созваниваясь с начальством. Не торопись выполнять приказ, знали солдаты, ибо поступит противоположная команда. На рассвете из штаба артполка поступил приказ ускорить движение, занять позиции, поскольку немцы уже рядом. Их бронированную орду громят наши летчики-штурмовики, однако же, и для артиллеристов останется работёнка, может быть, и до самой темноты. Те, кто уцелеют под молотом Тора, вспомнил Фёдор, ночью переведут дыхание.

Вместо штурмовиков с красными звездами в небе пробарражировала «рама». Германская авиаразведка. И, откуда ни возьмись, зарычали несколько «Юнкерсов» и «Хенкелей» с черными крестами на крыльях. Шли бомберы, не скрываясь, низко, вероятно, к хорошо известной цели.

—  Нас будут бомбить! — закричали обозники.

—  Воздух! — скомандовал Ромов.

Комиссара Липочкина, политрука их батареи, который рухнул рядом с ним, обхватив голову руками, Ромов успокоил:

—  Это не нас будут бомбить. Мы слишком ничтожная цель для такой атаки. Смотрите и слушайте, и можно уже продолжать движение.

Спереди, со стороны холма, раздались глухие удары, поднялись клубы дыма. Бомберы ушли. Следом за ними в небе пронеслись «Яки» с красными звездами.

—  Опоздали! — с досады плюнул Липочкин. — Опять опоздали.

—  Догонят, — предположил Ромов.

—  Так уже что-то разбомбили, сволочи, фрицы, варвары! — негодовал Липочкин.

—  Не что-то, а кого-то, товарищ батальонный комиссар, — поправил политрука Ромов. — Я даже догадываюсь, кого. Тех, кого мы должны от танков защищать.

—  Штабные блиндажи хорошо скрыты, — возразил политрук. — Не надо сеять панику, капитан! И вы всё время забываете, что теперь нет такого звания «батальонный комиссар». Я — майор.

—  Скоро увидим, кто из нас прав, товарищ майор. — Улыбка на обожжённом пунцовом лице Фёдора превращалась в чудовищный оскал.  — Плохо, если и окопы для наших «женок» пострадали. Немцы ждать не станут, пока мы окопаемся. Ускорить движение! Выкатывайте орудия на позиции! И-эх! Наши жены — пушки заряжёны!

И Ромов быстрым шагом направился к голове колонны, а за ним поспешил и Липочкин. У политрука на погонах была одна большая майорская звезда, а Ромов все ещё оставался в чине капитана. Но командиром батареи был Ромов, а маршал Жуков всегда отстаивал единоначалие в армии. Если что-нибудь случится с батареей, то спросят с капитана Ромова, а не с майора Липочкина.

—  Похоже, штаба тут уже нет! — доложил старшина Иванов. — Так как-то, товарищ капитан.

—  Да на тебя-то это не похоже, старая портянка! — воскликнул Фёдор. — Что значит «похоже»? Доложите по форме, товарищ старшина. Ты же опытный солдат, разведка, а дрожишь, запинаешься.

—  Фрицы тяжелые бомбы сбросили, ни одного блиндажа мы найти не можем! Штаб армии перебили! Невиданное дело…

—  А где же люди? — вмешался Липочкин. — В штабе армии служат старшие офицеры и генералы.

—  Вот и достойная цель для «Хенкелей» нашлась, Евгений Петрович. Я же вас предупреждал. Чисто сработано. И как немцы узнали, где наши штабисты укрываются? Может, радиосигналы запеленговали?

—  Да за такие слова, товарищ капитан, — возмутился Липочкин, — вас бы и разжаловать следовало. «Достойная цель». Да ещё и при подчиненных позволяете себе подобные шуточки.

—  О чинах и политической грамотности, давайте после боя судачить, замполит, — примирительно сказал Ромов. — Пойдемте лучше в земле покопаемся. Может быть, отроем какого-нибудь генерала и ордена получим. Хотя из земли ордена нам с вами не откопать. Там они не растут, ордена-то, не трюфели! Всем расчётам выделить двух бойцов с лопатками и — за мной, за старшиной Ивановым. Он, разведчик, покажет, где были блиндажи. Откопать всех, вытащить, хотя бы и трупы уже они, но воинские почести никто не отменял.

—  А где же, по-вашему, товарищ Ромов, произрастают награды? — язвительным тоном осведомился Липочкин. В мирной жизни он был редактором районной газеты и любил полную ясность в любой фразе или ответе.

—  А вот когда наши «жёнки» заговорят, — сурово молвил Ромов, — я покажу вам, майор, ту пажить, где колосятся «золотые звезды». И твоя, и моя, если доживем до заката.

Спустя короткое время бойцы разгребли обугленные исковерканные перекрытия блиндажей, в боковых ответвлениях, в пещерках, обнаружили заживо погребенных, погибших и живых, контуженных, оглушенных, окровавленных, но дышащих и стонущих. И все — старшие офицеры, даже генералы. Ромов и Липочкин помогали вытаскивать пострадавших от бомбежки. Ромов приказал созвониться с медициной, чтобы прислали срочно повозки для высокопоставленных пострадавших.

В одной полуразрушенной землянке рядом с разбитыми рациями, тлеющими бумагами и рассыпанным оружием, Ромов увидел, посветив фонариком, упавшего навзничь офицера. Приглядевшись, Фёдор обомлел. Это был отец Гали, генерал госбезопасности Товстоногий. Вероятно, он служил в штабе Ротмистрова или надзирал за одним из танковых корпусов этой бронированной армии. И вот, пострадав под бомбежкой, оказался по соседству с Фёдором. Правду говорят, что мир тесен, и если гора с горой не сходятся, то человек с человеком обязательно встретятся. А уж суетный фронтовой мир гораздо теснее ленивой жизни без войны.

—  Погодите, ребята, я сам тут… — приказал Ромов столпившимся за его спиной бойцам. — Майор Липочкин, командуйте спасением прочих засыпанных!

—  Товарищ генерал! — крикнул Фёдор в ухо лежащему. — Вы живы? Ранены? Вроде дышите! Говорить можете? Это я, Федя, учитель вашей Гали. Помните меня?

«Вот так встреча, — подумалось. — К добру ли? Не похоже!»

—  Кто здесь? — простонал генерал и назвал несколько фамилий, вероятно, своих подчиненных, ещё не найденных копателями Ромова.

—  Здесь я, Федя! — снова наклонился к самому уху Товстоногого Фёдор. — Студент Романов… Не узнаёте?

—  В форме трудно тебя узнать, хлопец! — отчетливее сказал генерал. — Значит, я уже на том свете? Вот, где свидеться довелось! А тебе харю перекосило почему? Черти поджарить успели?

—  Вы живы, товарищ генерал! Мы пока ещё на этом свете…

—  Так ведь ты ж, студент, погиб. Галя мне гуторила, что и похоронка на тебя пришла. Выходит, врёт почта полевая?

—  Неразбериха вышла. Я был ранен, обгорел. Другой Романов умер, товарищ генерал, а сообщили в Белгород. Давайте выбираться из этого подземелья, а то батарейка в фонарике сядет. Американские батарейки теперь — большая редкость. Если ранены, то мы вас вылечим. Уж я-то знаю. Советские военные врачи чудеса творят. Любую газету почитайте.

—  Нет, я здесь останусь. Мне околеть давно пора!

—  Нельзя так говорить, товарищ генерал, — возразил Фёдор. — Вы на вид вполне здоровый человек. Ещё будем вместе бить фашистов…

—  То-то, что на вид! — передразнил Товстоногий Фёдора. — В ногах у меня гангрена. Сгнили ноги от сидячей работы. Не сегодня-завтра их отрежут, ноги-то мои. Печень вся в циррозе, медик ты хренов, от того, что водкой я нервы успокаивал. Часто нервничал, сильно успокаивал. Ты приглядись, хотя темно тут, у меня же все глаза пожелтели. Заметил?

—  Это ещё не смертельно, товарищ генерал. На всякий цирроз свой «Нарзан» найдётся.

—  Взрывом меня прихлопнуло, студент! Спиной я на бревно налетел. Сломал я спину. Ни ног, ни рук не чую. Только что языком молоть ещё способен.

Фёдор попробовал сдвинуть грузное тело генерала, и оно показалось ему ватным, но очень тяжелым и совершенно безжизненным.

—  Боль я уже не чую, и это дурной сигнал, — прохрипел генерал. — А ведь есть бог-то, юноша, есть! Кто тебе приказал сюда идти? Штаб дивизии? Нет — бог! Кто послал «Юнкерсы», чтобы меня туто-тко прикончить? Скажешь, немецкий командующий, обергруппенфюрер СС Пауль Хауссер? А вот и нет. Это божья кара мне за все грехи. Теперь настал час признаваться, что грешил я и против совести, и против людей. Но бог, хоть и строг, он и милосерден! Таких добрых людей нет. Он мне позволил заслужить облегчение, ОН! Без покаяния не умру.

—  Что я могу сделать для вас, Степан Афанасьевич? — Фёдор понял, что матерый чекист, действительно, умирает, иначе бы он, опытный интриган, никогда не разоткровенничался.

—  Слухай сюды, хлопец! — генерал тяжко вздохнул, облизал пересохшие губы. — Ты хоть и не ксёндз, не поп, и даже не раввин, но не чужой мне. Моей Гали ты чоловик, я знаю, не журысь… Это бог привел тебя сюда, чтобы мне не гнить под землей бессовестному. Слухай, висповидаюсь тоби [исповедуюсь тебе (укр.)].

Товстоногий закатил глаза. Фёдор подумал, что генерал умер, но каменный организм Степана Панасовича не желал расставаться с жизнью. Генерал собрался с силами, глянул ясно и строго и рассказал Фёдору трагическую историю своей любви и ненависти.

«То ж я и убил неньку Галочки моей, хлопец, я и есть главный злодей. Тебя бог сохранит от фашистской пули, я в то верую, и ты всё откроешь моей донюшке. Пусть она меня, покойника, судит, простит. Может, с адской сковородки меня тогда и ссадят».

Генерал засмеялся сухо и коротко, словно ворон каркнул, и, набравшись сил, продолжал своё повествование.

«В двадцатом году прибился я к Конармии. На Кавказе воевали, потом громили махновцев, а из Умани двинулись уж в Польшу. Захватили одно поместье. Доныне понять не могу, почему хозяева не сбежали. Не успели собрать манатки? Правда, и мы тогда лихо наступали, шли быстро, миста не успевали запомнить. Пана тамошнего, само-собой, зарубили. И хозяйку застрелили, ведь она в нас целилась из мужнина ружья, стерва. Челяди и батракам ихним, понятно, дали волю. Они и разбежались. Наши хлопцы кое-что прибрали себе на память, сувениры. Кто картинку со стены содрал да из рамки вырезал, кто безделицу якую с хозяйского столика у зеркала, где панна, видимо, ещё утром прихорашивалась.

А я забрал Стасю. Очень мне глянулась дивчина. Комполка нас тут же и расписал, по-старинному — обвенчал. Мы, конармейцы, без закона никого не снасильничали. Ты буржуйским наветам не верь. Стася тогда была юница, как Галя, когда с тобой подружила, и меня никогда не любила, не полюбила, но подчинилась мне, а вот первенца нашего выкинула. Галя-то родилась, как сам понимаешь, в двадцать третьем, второй наш и последний ребенок. Я ж о главном забуваю тоби сказаты. Жена моя, как выяснилось вскоре, — младшая дочь графа Чиньского, богатейшего из польских магнатов, — Станислава Леопольдовна Чиньская. И Галя, живи она не у нас, а где-нибудь на Западе, считалась бы завидной невестой с миллионами».

Генерал застыл на полуслове и заплакал. Фёдор своим несвежим носовым платком стёр ему слезу со щеки.

«В тридцатом меня перевели в Туркестан против басмачей командиром кавалерийского эскадрона. После польской войны я окончил-таки курсы красных командиров, однако, то-сё, может, и из-за Стаси, классово далёкой иностранки, меня не продвигали по службе. А тут такая славная возможность отличиться. Поступил служить в ЧОН. Ты, конечно, знаешь, что это были за части особого назначения? Стасю взял, понятное дело, с собой, а дочь мы оставили в Малиновке под Винницей у Параси Никаноровны, нэньки моей. Там хоть начальная школа. А в песках Кара-Кумов, в кишлаках только казармы да конюшни. Дивчинке [девочке (укр.)] там нельзя.

Часть наша была маленькая, подвижная, гонялись за басмачами, брали и дехкан заложниками, как и полагалось тогда. Командовал всеми из царских ещё кадров офицер, военная косточка. Комиссарил рабочий с Путиловского, ленинградец, ничего в военном деле не смыслил. Командиром первого эскадрона был американец Игорь Эвергрин. Я вторым эскадроном командовал, а третьим — чех, из пленных австрияков, но коммунист, Швейцер. Вот такой загин [военный отряд (укр.)] у нас сложился: американец, чех да хохол.

Стася будинок [дом (укр.)] держать не умела, плохая была хозяйка, зато гарно спивала [красиво пела (укр.)], и на гитаре могла, и на пианино. Мамо моя невестку терпеть не могла, хотя мы в Малиновке почти и не гостевали. А вот Игорь и Томаш влюбились в Стасю, как гимназисты. Где-то даже в пустыне находили цветы и приносили ей. Думаешь, мне нравилось это дело? Гордился красавицей? Таки нет! Только уж мы тут начистоту, как перед вечностью. Клянусь, Стася мне поводов для ревности не давала. Гордая была полячка, как Марина Мнишек, дворянская кровь. И Галя — её реинкарнация. Так ведь ученые чудаки гуторят?

Слухай дальше, хлопец, что было. Томаш таки нашел, чем улестить мою Стасю. Хитрая гадюка, хоть и коммунист, или бес ему нашептал, только уговорил он мою дружинку [супругу (укр.)] уйти в Персию, а оттуда перебраться в Европу. С ним вдвоем. Швейцер сильный был мужик, как говорится, подковы гнул, но похудел от душевных переживаний. Спятил совсем Томаш, мы заметили, бледный стал, а из глаз его ненависть в нас сверкала. Классика, студент! Ты ж, учитель, Гоголя читал. И опять полячка во всем виноватая! Я б и не поверил, не случись то со мной. И ты верь. Перед кончиной никто не брешет. Навищо вмыраючому брехаты? [Зачем умирающему врать? (укр.)]

И предал Томаш нас, своих товарищей по оружию, стакнулся с басмачами. Уговорились они, что нукеры одного из хивинцев, Данияр-хана, нападут в ночь, когда в караул поставят бойцов Швейцера. Джигиты заложников хотели освободить, как по их вере следовало. А наше командование надеялось заманить в ловушку Данияр-хана. У пулеметов не смыкали глаз бойцы. А Швейцер как-то своих чоновцев подпоил или усыпил, сволочь.

С вечера заприметил я, что Стася сама не своя. Хоть и аристократка, но волновалась, может, переживала, сумеет ли потом через «Красный крест» свою дочку из Союза выцарапать? А ночью глядь — прыснула из дома моя Стася. Я — за ней, взревновал, саблю не забыл. Тут шум, басмачи кругом, стрельба. Я — в конюшню, вестовой следом. Впотьмах не разглядел я — услышал, что два оседланных коня храпят, уздечками позванивают, а рядом с конями, я почувствовал, Стася целует Томаша. Да так целует, как меня никогда не целовала. Верно, давали они в тот миг друг другу клятву преданности до гроба. И сдержали, надо подчеркнуть. Прямо в деннике на ясли с сеном усадил мою Стасю Томаш и … Да ещё и ворковали «голубки влюбленные». Нашли время и место! Точно скажу: с розуму скакнули [cошли с ума (укр.)]. И я вслед за ними. Закипела во мне кровь, а в конюшне лишь коптилка, ни зги не видать. А попал, почти не целясь. Я шашкой маханул и разом их обоих умертвил. Сталь в руке я держал кавказскую, гурду [гурда — кавказская шашка из высокоуглеродистой стали]. Людские кости ей — бумага.

Оглянулся: в дверях мой вестовой, маузер выронил, ладонями рот прихватил. Так струхнул. А такой сорванец был! В степи ничего не боялся, а тут оторопел. А за его спиной уж Игорь маячит с фонарем. Бросил я шашку, думал, арестуют, в трибунал меня отведут. На всё готов был, но не ожидал того, что приключилось.

Втолкнул Эвергрин вестового внутрь и выстрелил ему между лопаток. И быстро так потом всё вин зробив [он сделал (укр.)]. Я ещё не успел кровь с шашки отереть, а Игорь притягнул из закута для пленных двух дехкан полуживых и у ног мертвой Стаси их пристрелил тотчас же. Вложил одному в руку трофейный наган. Сам-то Игорь из нагана тоже стрелял. Рядом с другим кинул какой-то палаш, так чтобы он в крови убитых мною замарался. И побежал с криком: «Сюда! На помощь! Тревога! Help! Alarm!» — так у них, американцев, тревогу объявляют, — остальных заложников убивать. У нас приказ был, если басмачи наскакивают, то и заложникам — крышка. Оттого хивинцы нас и не трогали, пока мы в кишлаке стояли. А какая может быть ещё тревога, если ночь, кругом не понять кто, басмачи ли, свои ли полуодетые из винтовок палят кто куда?

Командира нашего отряда тяжело тогда ранили, и в тыл его отправили без сознания. От басмачей отбились. Хотя я, верь — не верь, а смерти в том ночном бою искал. Рубился с хивинцами, шашку не берёг, затупил бы. Но гурда не тупится. Лишь щербится, если на хорошую сталь врага приложится.

Игорь после бумагу сочинил. Если бы командир оставался в строю, боюсь, не прокатила бы та бумага. Комиссар же обрадовался, что все его подчиненные героями выглядят. Хотел сохранить лицо перед областным партийным начальством, подмахнул наши рапорта. Мол, заложники как-то освободились, хотели сбежать, да командир третьего эскадрона Томаш Швейцер, караульный в ту ночь, им самоотверженно помешал. Вот дехкане и зарубили его и молодую супругу командира второго взвода, и вестового застрелили. Лошадей-то Игорь распряг и баулы с припасами, что Стася в дорогу тайно собрала, тоже где-то заховал.

Спросишь, как же я узнал про Персию? Это уж спустя время мы одного хивинца из тогдашних заговорщиков схватили. Он по-русски умел. Это с ним Швейцер сговаривался, деньги сулил, чтобы через горы до Персии довел. Я ж тебе уж открыл, кто была Стася, денег у неё было багато, хоть и не здесь. Самого хана хивинского могла с потрохами купить.

Только Игорь на том допросе присутствовал. И только он один знает мою кровавую тайну. Он того басмача, когда дурень начал вдруг о Швейцере и о Стасе гуторить, может, меня хотел разжалобить, взял за ворот халата, вывел из казармы и пулю ему в сердце пустил. Война же была тогда, хоть и не объявленная. А вернулся через минуту и сказал по-своему, и я тут же запомнил, как видишь, до гробовой доски: «A close mouth catches no flies» [Закрытым ртом не ловят мух (англ.)].

И ты, хлопец, помни: в рот, закрытый глухо, не залетит муха! Как это верно! Только совесть угрызает молчуна. А вот раскрыл я рот, и легче мне на сердце. И ты открой всё, что услышал сейчас, лишь моей Июльке, а уж она пусть сама решает, хорошим я был для неё батьком или злодеем. Умоли, чтобы простила она меня, несчастного, неотёсанного мужика. Тебя-то она послухает».

Генерал замолчал. Сверху кто-то крикнул, что носилки уже готовы, надо генерала отнести к санитарным повозкам. Фёдор не ответил, лишь тихо спросил Товстоногого:

—  Вы могли бы и этого Эвергрина убрать. Не пробовали сразу-то, в кишлаке?

—  Намеревался, — после некоторого раздумья прохрипел Степан Панасович. — И в мыслях грешил. Да опамятовался. И за что же его убивать, Игоря-то Джоржевича? Ведь он же мне помог. Соучастник. А без него я бы точно погорел. Разве смог бы я своего вестового так укокошить? А может, это и лучше было б для всех, чтобы меня тогда же и в расход пустили? Нет человека, не будет и беды от него.

Генерал тяжело захрипел, закашлялся, харкнул кровью, но нашел ещё горсть жизни продолжить свое покаяние:

—  Пути наши с Эвергрином разошлись надолго. Меня, наконец, продвинули по службе, а он где-то по заграницам странствовал. И вновь объявился, лишь когда Июлька раскашлялась. Доктора руки разводили, плечами пожимали, я сходил с ума второй раз в жизни. Он-то и упёк доню мою на год в Крым. И мне он поставил условие. Раз Галя так похожа на свою мать, которую «зарубили басмачи», и которую он любил, может быть, сильнее даже, чем Швейцер, то Галя должна стать его женой. Иначе и мне, и Гале солоно придется. Он, будто бы какие-то бумаги с той, хивинской нашей, эпопеи сохранил запрятанными у надежных людей. И помнит он, где баулы Стаськины он схоронил. Признался, что меня он побаивался все эти годы. И правильно делал. Мы побратались с ним, и теперь он — мой зять. Тоби видомо? [Ты это знаешь? (укр.)].

—  Я обязан доставить вас в медсанбат, Степан Афанасьевич!

—  Не замай меня, хлопец. Я уж тела своего не чую. Рядом смерть. И я тому рад. Ты даже представить не можешь, как я рад. Июлька теперь сможет освободиться от того ярма, которое мы с Игорем на её плечи и душу взвалили. Но уж и ты её не покидай. Прости ей, что спала она с генералом. Ведь ей сказали, что ты, Федя, — Товстоногий впервые назвал его по имени, — пал смертью храбрых. Тебя она не разлюбила. Я знаю.

Генерал вдруг выпучил глаза, будто бы чего-то испугался, захрипел из последних сил:

—  Туто Стасю! Я йду до тоби, Стасю! [Здесь Стася! Я иду к тебе, Стася! (укр.)]

Веки генерала сомкнулись. Грудь его почти не колыхалась. Фёдор приподнял голову умирающего и приказал:

—  Бойцы, выносите генерала!

В несколько рук артиллеристы извлекли из обвалившегося блиндажа генерала Товстоногого, кое-как смахнули песок и глину с его посиневшего лица, положили на носилки, а носилки, в свою очередь, на снарядную двуколку. В медсанбате констатировали смерть генерала Товстоногого от контузии и внутреннего кровотечения после бомбежки.

Что люди читают