пятница, 6 ноября 2026 г.

Глава 15. Покаяние

«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»

Сократ.

 


July 1943. The Battle of Kursk is starting. In the ruined bunker, Fyodor finds general  Tovstonogiy, Galina's father, mortally wounded. The general reveals a secret to Fyodor: it was he, Gala's father, who out of jealousy killed Gala's mother. And Evergreen knows this secret.


11 июля 1943 года противотанковую батарею капитана Ромова приказали переместить в тыл к Прохоровке, где в оврагах на высоте с условным названием «Плоская», зарылся штаб Пятой гвардейской танковой армии генерала Павла Ротмистрова. Сам Павел Алексеевич был в расположении танкистов, объезжал штабы корпусов. Он не отсиживался в глубоких блиндажах, уступая благоустроенные и относительно безопасные землянки особистам, связистам, политработникам, интендантам, врачам.

Этим вечером вместе с маршалом Василевским, личным представителем Сталина, Ротмистров проводил рекогносцировку и обнаружил скопление танков противника, которые двигались от станции к их штабу. Необходимо было укрепить оборону, а на следующий день после артподготовки уж бросить в бой четыре своих танковых корпуса. Это была большая сила, несмотря на то, что немецкая бронетехника превосходила советскую по дальности орудийной стрельбы и толщине брони. Зато наши танки обошли немцев в скорости и маневренности, и все командиры корпусов надеялись на победу в ближнем бою. И каждый танкист, разумеется, понимал, что уцелеет, лишь прорвавшись во фланг бронированной лавине фашистов.

Всю ночь артиллеристы Ромова совершали передислокацию, недоумевая, почему их отводят в тыл, когда противотанкисты должны быть на переднем краю, встречая фашистские машины убийственным шквалом огня и металла. Солдатская молва уже разнесла, что всей стратегической операцией по разгрому немцев на Белгородчине и Харьковщине назначен руководить сам маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков, прозванный в массах красноармейцев Генералом-Победой.

Артиллеристы не знали и не могли знать, потому что даже в штабе генерала Жадова, командующего пятой гвардейской общевойсковой армией, тоже не знали ещё, что грозная танковая дивизия «Мертвая голова» уже развернута для сокрушительного удара по советским передовым укреплениям. Эсесовцы были уверены в победе. Слишком мощные танки поступили на вооружение вермахта в 1943 году. Ничего подобного и в таких количествах в боях ещё не применяли. Артиллеристы Ромова не знали, что тяжёлые танки с черными крестами на башнях проломили первые рубежи обороны, и глубокий штабной тыл завтра уже станет передовой.

Но и немцы не знали, что батарея капитана Ромова вооружена новыми американскими противотанковыми орудиями, почти автоматическими. Бронебойные снаряды калибром в пятьдесят семь миллиметров вылетали из трехметрового ствола со скоростью восемьсот пятьдесят три метра в секунду, почти в три раза быстрее звука, и через две секунды пробивали семисантиметровую броню на расстоянии до полутора километров. Правда, лобовую броню «тигров» этот снаряд мог прогрызть лишь вблизи, почти вплотную, на дистанции сто метров. Но артиллеристы Ромова о подобных свойствах «тигриной» брони не знали, уверенные в своем ленд-лизовском вооружении…

 

6-фунтовая 57-мм противотанковая пушка. 
Англо-американская модель.

Никто ничего не знал, подтверждая гениальный афоризм Сократа. А если и знали, если догадывались, то лишь о второстепенных деталях. Только товарищ Сталин хотел знать всё, понимать общую ситуацию. Сталину доложили, что даже маршал Жуков мало что знает. Однако же вождь коммунистов помнил, что строптивый Жуков прекрасно прогнозирует и предсказывает, глубоко изучив психологию германского командования. 

Вот какой диалог состоялся между Верховным главнокомандующим и маршалом Победы в апреле 1943 года, известный по мемуарам генштабистов.

Сталин. Вы обедали, товарищ Жуков?

Жуков. Никак нет, товарищ Сталин. Я вчера вечером с аэродрома сразу в Кремль. Здесь у вас совещание шло всю ночь о слабой помощи американцев и отставании нашей промышленности от потребностей фронта. Я тоже участвовал. А сейчас уже утро. Не обедать или ужинать время, а завтракать.

Сталин. Пойдемте ко мне, товарищ Жуков. По крайней мере, попьём крепкого чаю и обсудим ситуацию под Харьковом.

Жуков. А карта у вас в кабинете есть, товарищ Сталин?

Сталин. У товарища Сталина всё есть, товарищ Жуков. Давно ждёт уполномоченный Генштаба, ответственный за данное направление боевых действий. Мы и его чаем угостим.

Жуков. Я хорошо помню положение армий противника, сложившееся после наших зимних поражений и отступлений армии Ватутина и прочих при попустительстве Василевского, который, по моей оценке, хоть и в Главном штабе, а стратегическим мышлением не обладает в должной мере. Вряд ли что-нибудь изменилось к весне.

Сталин. Верно. Разведка докладывает, что ничего не изменилось. Но можно ли верить разведке? Сколько раз и в 1942, и в начале 1943 года мы ошибались, потому что немцы подставляли нашей разведке фальшивую картину. А на счет Василевского… Партия его работой удовлетворена.

Жуков. Ошибались, потому что меня не слушали.

Сталин. Сейчас и послушаем вас, товарищ маршал. И добавлю, что начальник Генштаба маршал Василевский, Александр Михайлович, получил от партизан и разведчиков в разных странах ценные сведения о количестве и качестве германских войск, перебрасываемых из Западной Европы в район Харькова и Белгорода. Товарищ уполномоченный, дайте карту. У нас от маршала Жукова секретов нет.

(Уполномоченный генерал раздергивает шторы на стене, к которой он пришпилил булавками большую и подробную карту Средней России).

Жуков. Товарищ Сталин, на карте четко прослеживается, что под руководством коммунистической партии Красная армия отважно сражалась в конце 1942 и зимой 1943 года. Не отступили мы в районе между станциями Поныри на севере, Курск в центре, и Белгород на юге. Правда, в других местах откатились. Сдали немцам Сумы и Харьков на юге, Брянск и Орел на севере. Товарищ Сталин, что же это такое? У нас шесть с половиной миллионов солдат под ружьем, тысячи танков и орудий, а при первом же натиске немцев части отходят и отходят. Если не сказать грубее: драпают. Не боятся расстрела?

Сталин. Не кипятитесь, товарищ Жуков. Попейте чаю. У меня настоящий грузинский.

Жуков (раздражённо). За два года не научиться воевать! Смеху подобно. Ни на одного соседа на позициях положиться нельзя.

Сталин. Продолжайте о планах немцев, товарищ Жуков. Трусов и пораженцев мы наказываем сурово.

Жуков. И по заслулгам! Как видно, товарищ Сталин, образовался выступ, плотно нашпигованный нашими войсками и техникой. Немцы, разумеется, знают об этом выступе. Если они ударят с севера и юга, разгромят наши армии в районе Курска, им откроется возможность для дальнейшего движения на восток и глубокого окружения Москвы. И немцы, я уверен, не упустят этот шанс.

Сталин. Откуда вы знаете, товарищ Жуков, как будут действовать немцы? Вы, может быть, по старой памяти с Гальдером переписываетесь? (Смеется в усы, раскуривает трубку). Товарищ уполномоченный, и вы тоже попили бы чаю. Жукову слово дано.

Жуков. Я, товарищ Верховный Главнокомандующий, не знаю, как будут действовать Манштейн, Гот или Модель. Не знаю, товарищ Сталин. Разведданные поступают Василевскому. Но, из сложившейся оперативно-тактической обстановки на курском направлении, я бы на месте Манштейна действовал именно так, а не иначе. (Отпивает из стакана чай, заметно волнуется, отходит от настенной карты). Что же касается Гальдера, то мы контактировали в 1939 году совершенно официально и с вашего, товарищ Сталин, ведома, и Молотов об этом знает. Более того, Гальдер с сентября прошлого года в отставке. Фюреру он нагрубил.

Сталин. Опять вы кипятитесь! Уж и пошутить товарищу Сталину нельзя! Продолжайте, товарищ Жуков. Расскажите нам, как будут действовать немцы, если не Гальдер, то эти Готы-Модели.

Жуков. Слушаюсь. Как только просохнут поля и дороги, обмелеют степные ручьи, а это произойдет не раньше конца июня, немцы главные наступательные операции развернут против трех наших фронтов: Центрального, Воронежского и Юго-Западного.

Сталин. А вдруг ударят с севера от Ленинграда на Москву.

Жуков. Не ударят, товарищ Сталин. Оттуда не ударят. Последние силы вокруг блокированного Ленинграда немцы потратили прошлым летом, когда уничтожали нашу Вторую Ударную армию. На севере у немцев нет достаточных сил. И финны им не помогут.

Сталин. (Задумчиво). Да, Вторую Ударную мы потеряли. Это не солдаты виноваты. Бойцы сражались до последней капли крови. Бывший генерал Власов предал родину и партию. Слабым человеком он оказался, этот Власов.

Жуков. На первом этапе против курского выступа, немцы соберут все оставшиеся силы, от тринадцати до пятнадцати танковых дивизий, при поддержке авиации, которой у немцев пока ещё больше, чем у нас. Ленд-лиз запаздывает. Где хвалёные американские истребители?

Сталин. Как раз к июлю и поступят в наши авиаполки.

Жуков. Немцы ударят с такой силой, что попросту сомнут нашу курскую группировку. Да ещё я бы на их месте ударил вдоль реки Псёл на Курск с юго-запада. (Оживляется) Затем немцы зайдут во фланг и тыл Юго-Западному фронту через Валуйки. Вот тут, товарищ Сталин. (Указывает точку карандашом на штабной карте). Выйдя к Старому и Новому Осколу, противник получит оперативный простор для движения на Лиски-Воронеж-Елец. Кроме того, у нас уже не останется резервов, чтобы воспрепятствовать движению немецких танков по маршруту Раненбург-Ряжск-Рязань. Немцы обойдут Москву с юго-востока. По данным моей фронтовой разведки, против наших позиций на курском выступе немцы имеют уже около двух с половиной тысяч танков. Немцы питают надежду лишь на танки, поскольку пехота у них плохо обучена. Новобранцы.

Сталин (обращаясь к представителю Генштаба). Почему же своевременно не спрямили линию фронта?

Уполномоченный Генштаба. Виноваты, товарищ Сталин! Ждали приказ.

Сталин. Обо всём приходится думать товарищу Сталину, всё должен решать товарищ Сталин!

Уполномоченный Генштаба. Передислокация сил и средств трёх фронтов — компетенция Ставки. Мы подготовим сегодня же приказ о тактическом отступлении и доставим вам на подпись.

Жуков. Ни в коем случае этого делать нельзя, товарищ Сталин. Пусть все остаются на своих местах. Это, по моему представлению, замечательная ловушка для Манштейна. Я наконец-то смогу сбить с него спесь, если, конечно, Ставка назначит меня руководить всей стратегической операцией.

Сталин. А как назовем мы эту операцию?

Жуков. Может быть, «Огненная дуга»?

Сталин. Оставим столь пафосные слова писателям. Просто «Битва под Курском». Вы согласны, товарищ генерал?

Уполномоченный Генштаба. Согласен, товарищ Сталин. «Битва под Курском» понятнее даже в географическом плане, чем то, что предложил товарищ маршал.

Сталин. Оборонительную операцию мы оставим безымянной, зато наступательной, которая завершится разгромом немецких фашистов, есть мнение дать кодовое название «Кутузов». Не возражаете, товарищ Жуков?

Жуков. Собственно, не в названии же дело. Дайте танки, товарищ Сталин. Без танков имя или дух великого полководца нам не помогут.

Сталин. А танки армий Рыбалко и Ротмистрова в тылу. Они в составе Степного фронта, которым командует Конев. Он, помнится, ваш приятель, товарищ Жуков? (С подозрением смотрит на Жукова). Согласуйте ваши действия с Коневым, а не с товарищем Сталиным.

Жуков. Слушаюсь, товарищ Сталин.

Сталин. Приятно беседовать с вами, товарищ Жуков. Сперва вы говорите, что ничего не знаете, а потом рисуете апокалиптическую картину победы вермахта над Красной армией. А ваше мнение, товарищ генерал? Ведь вы же представляете здесь Генштаб.

Уполномоченный Генштаба. Товарищ Сталин, маршал Жуков прав. Дело трудное. Но, если мы устоим и победим, лето 1943 года станет переломным в войне. Переломным в нашу пользу.

Сталин. Товарищ Сталин никогда не сомневался в окончательной победе советского народа. Что мы можем предпринять для победы на данном этапе? Ваши предложения, товарищ Жуков…

Жуков. Надо в ближайшие два месяца поглубже окопаться, товарищ Сталин, заминировать подходы, дороги и все мосты. И как можно больше противотанкистов на передний край. Артиллерия должна остановить железную лавину фашистов. Пушки наших танков, как всем известно, не пробивают броню новых немецких танков, а пушки немецких танков броню наших танков пробивают с полутора километров. Если начнется встречное танковое сражение, это будет означать напрасную гибель наших танкистов, которые нужны для наступления на измотанных немцев ближе к осени этого года. Я предлагаю мыслить стратегически, не на день вперед или неделю, а, по крайней мере, на квартал.

Сталин. Что скажете, товарищ генерал?

Уполномоченный Генштаба. Товарищ Сталин. Мне трудно спорить с маршалом Жуковым. Окопаться, конечно, безопаснее. Но, если мыслить именно на годы вперед, то мы на данном участке фронта можем выставить против немецких двух тысяч танков более пяти тысяч наших и американских, ленд-лизовских танков, тысячи «Катюш», тысячи штурмовиков в небе. Это будет величайшее танковое сражение в истории человечества, товарищ Сталин. И тех, кто командовал победоносными войсками, вовеки не забудут народы мира.

Сталин. Хорошо, товарищ генерал, мы подумаем. (Указывает трубкой на штабного генерала). Ваш, товарищ генерал, начальник, Василевский, предлагает наступать всеми силами на юго-западе. Что скажете?

Уполномоченный Генштаба. (Вопросительно смотрит на Жукова. Пожимает плечами. Молчит).

Сталин. Я посоветуюсь с командующими фронтами, товарищами Ватутиным и Рокоссовским. Они уже готовы наступать, пока немцы не подтянули массу танков.

Жуков. А я предлагаю выждать, товарищ Сталин. В ближайшие недели наши танки, если двинутся, то увязнут в степном чернозёме. Куда нам торопиться? Лучше будет, если мы измотаем противника на нашей обороне, выбьем ему танки, а затем, введя свежие резервы, переходом в общее наступление окончательно добьём основную группировку немецких фашистов. И Киев тогда удастся освободить. Не сразу, конечно, осенью.

Сталин. Киев, Мать городов русских, надо освободить как можно скорее. Чай выпили. Отправляйтесь, товарищ Жуков в Курск, организуйте оборону. Командуйте. Берите из резерва столько противотанкистов, сколько посчитаете нужным. Ставка приказ о вашем новом назначении подготовит сегодня же. И ещё, как только узнаете что-нибудь новое и конкретное о немцах, звоните мне в любое время.

Жуков. Есть, товарищ Сталин. (Поворачивается и с едва заметной улыбкой уходит из кабинета).

* * *

Высланное вперед охранение должно было подготовить окопы для американских пушек, громоздких, тяжелых, почти полуторатонных убийц танков. Их медленно волокли упряжки в четыре лошади, поскольку грузовиков-буксировщиков или тракторов на всех напастись было невозможно. За шестью орудиями следовали снарядные двуколки. Как водится, не полный боекомплект батареи в двести сорок снарядов везли, а хотя бы по двенадцать снарядов на орудие. Успеть бы и их выпустить по врагу!

Личный состав батареи, лошади, всякий вспомогательный народец требовали и еды, и мытья, и портянок, и прочего довольствия и внимания. Коротко говоря, даже одна батарея представляла собой сложный организм: технический, биологический, информационный. А что же тогда судить об армии и, наконец, обо всех вооруженных силах? Только товарищ Сталин мог удержать в своей голове невероятно сложную картину передвижения, снабжения своих и уничтожения живой силы и техники врага, и собственные потери, которых на войне, к сожалению, не избежать. Фёдор Ромов был рад умереть за победу, ведомый мудрым Сталиным, и особенно под командованием самого Жукова. И вдруг — в тыл. Приказы не обсуждают. Связисты тянули провода, периодически созваниваясь с начальством. Не торопись выполнять приказ, знали солдаты, ибо поступит противоположная команда. На рассвете из штаба артполка поступил приказ ускорить движение, занять позиции, поскольку немцы уже рядом. Их бронированную орду громят наши летчики-штурмовики, однако же, и для артиллеристов останется работёнка, может быть, и до самой темноты. Те, кто уцелеют под молотом Тора, вспомнил Фёдор, ночью переведут дыхание.

Вместо штурмовиков с красными звездами в небе пробарражировала «рама». Германская авиаразведка. И, откуда ни возьмись, зарычали несколько «Юнкерсов» и «Хенкелей» с черными крестами на крыльях. Шли бомберы, не скрываясь, низко, вероятно, к хорошо известной цели.

—  Нас будут бомбить! — закричали обозники.

—  Воздух! — скомандовал Ромов.

Комиссара Липочкина, политрука их батареи, который рухнул рядом с ним, обхватив голову руками, Ромов успокоил:

—  Это не нас будут бомбить. Мы слишком ничтожная цель для такой атаки. Смотрите и слушайте, и можно уже продолжать движение.

Спереди, со стороны холма, раздались глухие удары, поднялись клубы дыма. Бомберы ушли. Следом за ними в небе пронеслись «Яки» с красными звездами.

—  Опоздали! — с досады плюнул Липочкин. — Опять опоздали.

—  Догонят, — предположил Ромов.

—  Так уже что-то разбомбили, сволочи, фрицы, варвары! — негодовал Липочкин.

—  Не что-то, а кого-то, товарищ батальонный комиссар, — поправил политрука Ромов. — Я даже догадываюсь, кого. Тех, кого мы должны от танков защищать.

—  Штабные блиндажи хорошо скрыты, — возразил политрук. — Не надо сеять панику, капитан! И вы всё время забываете, что теперь нет такого звания «батальонный комиссар». Я — майор.

—  Скоро увидим, кто из нас прав, товарищ майор. — Улыбка на обожжённом пунцовом лице Фёдора превращалась в чудовищный оскал.  — Плохо, если и окопы для наших «женок» пострадали. Немцы ждать не станут, пока мы окопаемся. Ускорить движение! Выкатывайте орудия на позиции! И-эх! Наши жены — пушки заряжёны!

И Ромов быстрым шагом направился к голове колонны, а за ним поспешил и Липочкин. У политрука на погонах была одна большая майорская звезда, а Ромов все ещё оставался в чине капитана. Но командиром батареи был Ромов, а маршал Жуков всегда отстаивал единоначалие в армии. Если что-нибудь случится с батареей, то спросят с капитана Ромова, а не с майора Липочкина.

—  Похоже, штаба тут уже нет! — доложил старшина Иванов. — Так как-то, товарищ капитан.

—  Да на тебя-то это не похоже, старая портянка! — воскликнул Фёдор. — Что значит «похоже»? Доложите по форме, товарищ старшина. Ты же опытный солдат, разведка, а дрожишь, запинаешься.

—  Фрицы тяжелые бомбы сбросили, ни одного блиндажа мы найти не можем! Штаб армии перебили! Невиданное дело…

—  А где же люди? — вмешался Липочкин. — В штабе армии служат старшие офицеры и генералы.

—  Вот и достойная цель для «Хенкелей» нашлась, Евгений Петрович. Я же вас предупреждал. Чисто сработано. И как немцы узнали, где наши штабисты укрываются? Может, радиосигналы запеленговали?

—  Да за такие слова, товарищ капитан, — возмутился Липочкин, — вас бы и разжаловать следовало. «Достойная цель». Да ещё и при подчиненных позволяете себе подобные шуточки.

—  О чинах и политической грамотности, давайте после боя судачить, замполит, — примирительно сказал Ромов. — Пойдемте лучше в земле покопаемся. Может быть, отроем какого-нибудь генерала и ордена получим. Хотя из земли ордена нам с вами не откопать. Там они не растут, ордена-то, не трюфели! Всем расчётам выделить двух бойцов с лопатками и — за мной, за старшиной Ивановым. Он, разведчик, покажет, где были блиндажи. Откопать всех, вытащить, хотя бы и трупы уже они, но воинские почести никто не отменял.

—  А где же, по-вашему, товарищ Ромов, произрастают награды? — язвительным тоном осведомился Липочкин. В мирной жизни он был редактором районной газеты и любил полную ясность в любой фразе или ответе.

—  А вот когда наши «жёнки» заговорят, — сурово молвил Ромов, — я покажу вам, майор, ту пажить, где колосятся «золотые звезды». И твоя, и моя, если доживем до заката.

Спустя короткое время бойцы разгребли обугленные исковерканные перекрытия блиндажей, в боковых ответвлениях, в пещерках, обнаружили заживо погребенных, погибших и живых, контуженных, оглушенных, окровавленных, но дышащих и стонущих. И все — старшие офицеры, даже генералы. Ромов и Липочкин помогали вытаскивать пострадавших от бомбежки. Ромов приказал созвониться с медициной, чтобы прислали срочно повозки для высокопоставленных пострадавших.

В одной полуразрушенной землянке рядом с разбитыми рациями, тлеющими бумагами и рассыпанным оружием, Ромов увидел, посветив фонариком, упавшего навзничь офицера. Приглядевшись, Фёдор обомлел. Это был отец Гали, генерал госбезопасности Товстоногий. Вероятно, он служил в штабе Ротмистрова или надзирал за одним из танковых корпусов этой бронированной армии. И вот, пострадав под бомбежкой, оказался по соседству с Фёдором. Правду говорят, что мир тесен, и если гора с горой не сходятся, то человек с человеком обязательно встретятся. А уж суетный фронтовой мир гораздо теснее ленивой жизни без войны.

—  Погодите, ребята, я сам тут… — приказал Ромов столпившимся за его спиной бойцам. — Майор Липочкин, командуйте спасением прочих засыпанных!

—  Товарищ генерал! — крикнул Фёдор в ухо лежащему. — Вы живы? Ранены? Вроде дышите! Говорить можете? Это я, Федя, учитель вашей Гали. Помните меня?

«Вот так встреча, — подумалось. — К добру ли? Не похоже!»

—  Кто здесь? — простонал генерал и назвал несколько фамилий, вероятно, своих подчиненных, ещё не найденных копателями Ромова.

—  Здесь я, Федя! — снова наклонился к самому уху Товстоногого Фёдор. — Студент Романов… Не узнаёте?

—  В форме трудно тебя узнать, хлопец! — отчетливее сказал генерал. — Значит, я уже на том свете? Вот, где свидеться довелось! А тебе харю перекосило почему? Черти поджарить успели?

—  Вы живы, товарищ генерал! Мы пока ещё на этом свете…

—  Так ведь ты ж, студент, погиб. Галя мне гуторила, что и похоронка на тебя пришла. Выходит, врёт почта полевая?

—  Неразбериха вышла. Я был ранен, обгорел. Другой Романов умер, товарищ генерал, а сообщили в Белгород. Давайте выбираться из этого подземелья, а то батарейка в фонарике сядет. Американские батарейки теперь — большая редкость. Если ранены, то мы вас вылечим. Уж я-то знаю. Советские военные врачи чудеса творят. Любую газету почитайте.

—  Нет, я здесь останусь. Мне околеть давно пора!

—  Нельзя так говорить, товарищ генерал, — возразил Фёдор. — Вы на вид вполне здоровый человек. Ещё будем вместе бить фашистов…

—  То-то, что на вид! — передразнил Товстоногий Фёдора. — В ногах у меня гангрена. Сгнили ноги от сидячей работы. Не сегодня-завтра их отрежут, ноги-то мои. Печень вся в циррозе, медик ты хренов, от того, что водкой я нервы успокаивал. Часто нервничал, сильно успокаивал. Ты приглядись, хотя темно тут, у меня же все глаза пожелтели. Заметил?

—  Это ещё не смертельно, товарищ генерал. На всякий цирроз свой «Нарзан» найдётся.

—  Взрывом меня прихлопнуло, студент! Спиной я на бревно налетел. Сломал я спину. Ни ног, ни рук не чую. Только что языком молоть ещё способен.

Фёдор попробовал сдвинуть грузное тело генерала, и оно показалось ему ватным, но очень тяжелым и совершенно безжизненным.

—  Боль я уже не чую, и это дурной сигнал, — прохрипел генерал. — А ведь есть бог-то, юноша, есть! Кто тебе приказал сюда идти? Штаб дивизии? Нет — бог! Кто послал «Юнкерсы», чтобы меня туто-тко прикончить? Скажешь, немецкий командующий, обергруппенфюрер СС Пауль Хауссер? А вот и нет. Это божья кара мне за все грехи. Теперь настал час признаваться, что грешил я и против совести, и против людей. Но бог, хоть и строг, он и милосерден! Таких добрых людей нет. Он мне позволил заслужить облегчение, ОН! Без покаяния не умру.

—  Что я могу сделать для вас, Степан Афанасьевич? — Фёдор понял, что матерый чекист, действительно, умирает, иначе бы он, опытный интриган, никогда не разоткровенничался.

—  Слухай сюды, хлопец! — генерал тяжко вздохнул, облизал пересохшие губы. — Ты хоть и не ксёндз, не поп, и даже не раввин, но не чужой мне. Моей Гали ты чоловик, я знаю, не журысь… Это бог привел тебя сюда, чтобы мне не гнить под землей бессовестному. Слухай, висповидаюсь тоби [исповедуюсь тебе (укр.)].

Товстоногий закатил глаза. Фёдор подумал, что генерал умер, но каменный организм Степана Панасовича не желал расставаться с жизнью. Генерал собрался с силами, глянул ясно и строго и рассказал Фёдору трагическую историю своей любви и ненависти.

«То ж я и убил неньку Галочки моей, хлопец, я и есть главный злодей. Тебя бог сохранит от фашистской пули, я в то верую, и ты всё откроешь моей донюшке. Пусть она меня, покойника, судит, простит. Может, с адской сковородки меня тогда и ссадят».

Генерал засмеялся сухо и коротко, словно ворон каркнул, и, набравшись сил, продолжал своё повествование.

«В двадцатом году прибился я к Конармии. На Кавказе воевали, потом громили махновцев, а из Умани двинулись уж в Польшу. Захватили одно поместье. Доныне понять не могу, почему хозяева не сбежали. Не успели собрать манатки? Правда, и мы тогда лихо наступали, шли быстро, миста не успевали запомнить. Пана тамошнего, само-собой, зарубили. И хозяйку застрелили, ведь она в нас целилась из мужнина ружья, стерва. Челяди и батракам ихним, понятно, дали волю. Они и разбежались. Наши хлопцы кое-что прибрали себе на память, сувениры. Кто картинку со стены содрал да из рамки вырезал, кто безделицу якую с хозяйского столика у зеркала, где панна, видимо, ещё утром прихорашивалась.

А я забрал Стасю. Очень мне глянулась дивчина. Комполка нас тут же и расписал, по-старинному — обвенчал. Мы, конармейцы, без закона никого не снасильничали. Ты буржуйским наветам не верь. Стася тогда была юница, как Галя, когда с тобой подружила, и меня никогда не любила, не полюбила, но подчинилась мне, а вот первенца нашего выкинула. Галя-то родилась, как сам понимаешь, в двадцать третьем, второй наш и последний ребенок. Я ж о главном забуваю тоби сказаты. Жена моя, как выяснилось вскоре, — младшая дочь графа Чиньского, богатейшего из польских магнатов, — Станислава Леопольдовна Чиньская. И Галя, живи она не у нас, а где-нибудь на Западе, считалась бы завидной невестой с миллионами».

Генерал застыл на полуслове и заплакал. Фёдор своим несвежим носовым платком стёр ему слезу со щеки.

«В тридцатом меня перевели в Туркестан против басмачей командиром кавалерийского эскадрона. После польской войны я окончил-таки курсы красных командиров, однако, то-сё, может, и из-за Стаси, классово далёкой иностранки, меня не продвигали по службе. А тут такая славная возможность отличиться. Поступил служить в ЧОН. Ты, конечно, знаешь, что это были за части особого назначения? Стасю взял, понятное дело, с собой, а дочь мы оставили в Малиновке под Винницей у Параси Никаноровны, нэньки моей. Там хоть начальная школа. А в песках Кара-Кумов, в кишлаках только казармы да конюшни. Дивчинке [девочке (укр.)] там нельзя.

Часть наша была маленькая, подвижная, гонялись за басмачами, брали и дехкан заложниками, как и полагалось тогда. Командовал всеми из царских ещё кадров офицер, военная косточка. Комиссарил рабочий с Путиловского, ленинградец, ничего в военном деле не смыслил. Командиром первого эскадрона был американец Игорь Эвергрин. Я вторым эскадроном командовал, а третьим — чех, из пленных австрияков, но коммунист, Швейцер. Вот такой загин [военный отряд (укр.)] у нас сложился: американец, чех да хохол.

Стася будинок [дом (укр.)] держать не умела, плохая была хозяйка, зато гарно спивала [красиво пела (укр.)], и на гитаре могла, и на пианино. Мамо моя невестку терпеть не могла, хотя мы в Малиновке почти и не гостевали. А вот Игорь и Томаш влюбились в Стасю, как гимназисты. Где-то даже в пустыне находили цветы и приносили ей. Думаешь, мне нравилось это дело? Гордился красавицей? Таки нет! Только уж мы тут начистоту, как перед вечностью. Клянусь, Стася мне поводов для ревности не давала. Гордая была полячка, как Марина Мнишек, дворянская кровь. И Галя — её реинкарнация. Так ведь ученые чудаки гуторят?

Слухай дальше, хлопец, что было. Томаш таки нашел, чем улестить мою Стасю. Хитрая гадюка, хоть и коммунист, или бес ему нашептал, только уговорил он мою дружинку [супругу (укр.)] уйти в Персию, а оттуда перебраться в Европу. С ним вдвоем. Швейцер сильный был мужик, как говорится, подковы гнул, но похудел от душевных переживаний. Спятил совсем Томаш, мы заметили, бледный стал, а из глаз его ненависть в нас сверкала. Классика, студент! Ты ж, учитель, Гоголя читал. И опять полячка во всем виноватая! Я б и не поверил, не случись то со мной. И ты верь. Перед кончиной никто не брешет. Навищо вмыраючому брехаты? [Зачем умирающему врать? (укр.)]

И предал Томаш нас, своих товарищей по оружию, стакнулся с басмачами. Уговорились они, что нукеры одного из хивинцев, Данияр-хана, нападут в ночь, когда в караул поставят бойцов Швейцера. Джигиты заложников хотели освободить, как по их вере следовало. А наше командование надеялось заманить в ловушку Данияр-хана. У пулеметов не смыкали глаз бойцы. А Швейцер как-то своих чоновцев подпоил или усыпил, сволочь.

С вечера заприметил я, что Стася сама не своя. Хоть и аристократка, но волновалась, может, переживала, сумеет ли потом через «Красный крест» свою дочку из Союза выцарапать? А ночью глядь — прыснула из дома моя Стася. Я — за ней, взревновал, саблю не забыл. Тут шум, басмачи кругом, стрельба. Я — в конюшню, вестовой следом. Впотьмах не разглядел я — услышал, что два оседланных коня храпят, уздечками позванивают, а рядом с конями, я почувствовал, Стася целует Томаша. Да так целует, как меня никогда не целовала. Верно, давали они в тот миг друг другу клятву преданности до гроба. И сдержали, надо подчеркнуть. Прямо в деннике на ясли с сеном усадил мою Стасю Томаш и … Да ещё и ворковали «голубки влюбленные». Нашли время и место! Точно скажу: с розуму скакнули [cошли с ума (укр.)]. И я вслед за ними. Закипела во мне кровь, а в конюшне лишь коптилка, ни зги не видать. А попал, почти не целясь. Я шашкой маханул и разом их обоих умертвил. Сталь в руке я держал кавказскую, гурду [гурда — кавказская шашка из высокоуглеродистой стали]. Людские кости ей — бумага.

Оглянулся: в дверях мой вестовой, маузер выронил, ладонями рот прихватил. Так струхнул. А такой сорванец был! В степи ничего не боялся, а тут оторопел. А за его спиной уж Игорь маячит с фонарем. Бросил я шашку, думал, арестуют, в трибунал меня отведут. На всё готов был, но не ожидал того, что приключилось.

Втолкнул Эвергрин вестового внутрь и выстрелил ему между лопаток. И быстро так потом всё вин зробив [он сделал (укр.)]. Я ещё не успел кровь с шашки отереть, а Игорь притягнул из закута для пленных двух дехкан полуживых и у ног мертвой Стаси их пристрелил тотчас же. Вложил одному в руку трофейный наган. Сам-то Игорь из нагана тоже стрелял. Рядом с другим кинул какой-то палаш, так чтобы он в крови убитых мною замарался. И побежал с криком: «Сюда! На помощь! Тревога! Help! Alarm!» — так у них, американцев, тревогу объявляют, — остальных заложников убивать. У нас приказ был, если басмачи наскакивают, то и заложникам — крышка. Оттого хивинцы нас и не трогали, пока мы в кишлаке стояли. А какая может быть ещё тревога, если ночь, кругом не понять кто, басмачи ли, свои ли полуодетые из винтовок палят кто куда?

Командира нашего отряда тяжело тогда ранили, и в тыл его отправили без сознания. От басмачей отбились. Хотя я, верь — не верь, а смерти в том ночном бою искал. Рубился с хивинцами, шашку не берёг, затупил бы. Но гурда не тупится. Лишь щербится, если на хорошую сталь врага приложится.

Игорь после бумагу сочинил. Если бы командир оставался в строю, боюсь, не прокатила бы та бумага. Комиссар же обрадовался, что все его подчиненные героями выглядят. Хотел сохранить лицо перед областным партийным начальством, подмахнул наши рапорта. Мол, заложники как-то освободились, хотели сбежать, да командир третьего эскадрона Томаш Швейцер, караульный в ту ночь, им самоотверженно помешал. Вот дехкане и зарубили его и молодую супругу командира второго взвода, и вестового застрелили. Лошадей-то Игорь распряг и баулы с припасами, что Стася в дорогу тайно собрала, тоже где-то заховал.

Спросишь, как же я узнал про Персию? Это уж спустя время мы одного хивинца из тогдашних заговорщиков схватили. Он по-русски умел. Это с ним Швейцер сговаривался, деньги сулил, чтобы через горы до Персии довел. Я ж тебе уж открыл, кто была Стася, денег у неё было багато, хоть и не здесь. Самого хана хивинского могла с потрохами купить.

Только Игорь на том допросе присутствовал. И только он один знает мою кровавую тайну. Он того басмача, когда дурень начал вдруг о Швейцере и о Стасе гуторить, может, меня хотел разжалобить, взял за ворот халата, вывел из казармы и пулю ему в сердце пустил. Война же была тогда, хоть и не объявленная. А вернулся через минуту и сказал по-своему, и я тут же запомнил, как видишь, до гробовой доски: «A close mouth catches no flies» [Закрытым ртом не ловят мух (англ.)].

И ты, хлопец, помни: в рот, закрытый глухо, не залетит муха! Как это верно! Только совесть угрызает молчуна. А вот раскрыл я рот, и легче мне на сердце. И ты открой всё, что услышал сейчас, лишь моей Июльке, а уж она пусть сама решает, хорошим я был для неё батьком или злодеем. Умоли, чтобы простила она меня, несчастного, неотёсанного мужика. Тебя-то она послухает».

Генерал замолчал. Сверху кто-то крикнул, что носилки уже готовы, надо генерала отнести к санитарным повозкам. Фёдор не ответил, лишь тихо спросил Товстоногого:

—  Вы могли бы и этого Эвергрина убрать. Не пробовали сразу-то, в кишлаке?

—  Намеревался, — после некоторого раздумья прохрипел Степан Панасович. — И в мыслях грешил. Да опамятовался. И за что же его убивать, Игоря-то Джоржевича? Ведь он же мне помог. Соучастник. А без него я бы точно погорел. Разве смог бы я своего вестового так укокошить? А может, это и лучше было б для всех, чтобы меня тогда же и в расход пустили? Нет человека, не будет и беды от него.

Генерал тяжело захрипел, закашлялся, харкнул кровью, но нашел ещё горсть жизни продолжить свое покаяние:

—  Пути наши с Эвергрином разошлись надолго. Меня, наконец, продвинули по службе, а он где-то по заграницам странствовал. И вновь объявился, лишь когда Июлька раскашлялась. Доктора руки разводили, плечами пожимали, я сходил с ума второй раз в жизни. Он-то и упёк доню мою на год в Крым. И мне он поставил условие. Раз Галя так похожа на свою мать, которую «зарубили басмачи», и которую он любил, может быть, сильнее даже, чем Швейцер, то Галя должна стать его женой. Иначе и мне, и Гале солоно придется. Он, будто бы какие-то бумаги с той, хивинской нашей, эпопеи сохранил запрятанными у надежных людей. И помнит он, где баулы Стаськины он схоронил. Признался, что меня он побаивался все эти годы. И правильно делал. Мы побратались с ним, и теперь он — мой зять. Тоби видомо? [Ты это знаешь? (укр.)].

—  Я обязан доставить вас в медсанбат, Степан Афанасьевич!

—  Не замай меня, хлопец. Я уж тела своего не чую. Рядом смерть. И я тому рад. Ты даже представить не можешь, как я рад. Июлька теперь сможет освободиться от того ярма, которое мы с Игорем на её плечи и душу взвалили. Но уж и ты её не покидай. Прости ей, что спала она с генералом. Ведь ей сказали, что ты, Федя, — Товстоногий впервые назвал его по имени, — пал смертью храбрых. Тебя она не разлюбила. Я знаю.

Генерал вдруг выпучил глаза, будто бы чего-то испугался, захрипел из последних сил:

—  Туто Стасю! Я йду до тоби, Стасю! [Здесь Стася! Я иду к тебе, Стася! (укр.)]

Веки генерала сомкнулись. Грудь его почти не колыхалась. Фёдор приподнял голову умирающего и приказал:

—  Бойцы, выносите генерала!

В несколько рук артиллеристы извлекли из обвалившегося блиндажа генерала Товстоногого, кое-как смахнули песок и глину с его посиневшего лица, положили на носилки, а носилки, в свою очередь, на снарядную двуколку. В медсанбате констатировали смерть генерала Товстоногого от контузии и внутреннего кровотечения после бомбежки.

Глава 14. Чужая фамилия

«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»

Сократ.

 


September 1941 - February 1943. General Evergreen saves Fyodor from execution on the condition that Fyodor will continue to live under a different last name and won’t try to meet Galina. And if he does meet her, he has to admit that it was Evergreen who saved him, a generous man.


Всех окруженцев поместили в просторное, но зловонное здание. Возможно, до войны тут держали лошадей или коров. Разломали ясли и установили по периметру нары из неструганных досок. Пол земляной, стекла в окнах разбиты, зябкий сквозняк, но снаружи новенькие стальные решётки. Выходивших из окружения было много, хоть и не так много, как попавших в плен к врагу, и всех отправляли в «карантинные» зоны.

Конвоиры в фуражках с синим верхом подробно записали сведения о вышедших из Киевского «котла», составили списки. В «свинарнике», где очутились Фёдор, Йоська, водитель Сортавалов, старшина Еремеев, находилось ещё около ста человек, подлежащих «проверке». Никто из них не знал, что каждый десятый из вышедших к своим будет расстрелян в назидание прочим, поскольку лишь трусы не умирают в бою, как герои, а удирают в тыл. Трусам не место в советской стране. И вот они все тут: паникеры, пораженцы, шкурники, мародеры, самострелы, дезертиры. Могут среди них затесаться шпионы и диверсанты. Оттого и проверяют.

На следующее утро всех построили в три шеренги, и офицер с землистым лицом пациента, страдающего от хронического гепатита, пересчитал их, приказал выйти десятым, двадцатым, тридцатым, записал фамилии. Фёдор оказался двадцатым, Йоська двадцать первым. Фёдора отметили в списке. Йоську — нет.

Ближе к вечеру Фёдора отвели в штаб, там он увидел старшего офицера, внешность которого показалась Фёдору знакомой.

—  Почему вас, товарищ лейтенант, не направили в медсанбат? — спросил военный с двумя ромбами в петлице. Очень высокий чин, необыкновенный в подобных обстоятельствах.

—  Проверяют, — с усилием выдавил из себя Фёдор. Постоянная боль в лице, шее и правом плече, обгоревших в залитом огнем окопе под Лохвицами, измучила парня. Бил озноб, лихорадило. Ему уже не хотелось жить. Смерть прекратила бы его страдания. Но оружие у всех в карантине отобрали.

—  Ну и морда, должно быть, у тебя под бинтами! Родная мать не узнает, — серьезным тоном сказал военный и замолчал, морща лоб, словно обдумывая какую-то внезапно пришедшую ему мысль. Он не шутил. Не смеялся. Говорил с прибалтийским акцентом. Страшная мысль мелькнула в мозгу Фёдора. Нет, этого не может быть.

—  Ваше имя-отчество, лейтенант?

Они остались один на один в штабной землянке. У входа стоял часовой с ППШ. Рядом с ним в накинутой на плечи шинели покуривал чекист невысокого ранга. Порученец.

—  Меня зовут Фёдор Иванович Романов, товарищ старший майор Эвергрин, — ответил Фёдор.

—  Мы прежде не были знакомы, а ты меня узнал? Удивительная встреча. Значит, ты из Белгорода? – генерал остро глянул на лейтенанта.

—  Так точно.

—  Учитель?

Фёдор утвердительно кивнул.

—  Как всё же тесен мир! Выходит, это ты Галю Товстоногую натаскивал по русскому? Значит, это Галя тебе обо мне рассказала?

—  Так точно, гражданин старший майор госбезопасности.

—  Уж сразу и «гражданин» — Эвергрин болезненно улыбнулся. — Ты же не подследственный, Фёдор Иванович.

—  Где сейчас Галина?

—  Не подследственный, но и не получивший право задавать мне вопросы, — посерьезнев, окоротил Фёдора Эвергрин. — Где Галя, не имеет значения. Она жива, учится в хорошем вузе. В полной безопасности. Важно другое. Я хочу взять её в жены. А она упрямится, капризничает, отказывается. Никак не забудет свою школьную любовь, первую любовь. Догадываешься, какого принца она ожидает?

—  Я тоже люблю Галю, — сказал Фёдор. — Это не преступление.

—  Слушай, Федя, будь другом, отойди на два шага. Ты ведь хорошо слышишь, поймешь, хоть я начну сейчас говорить тихо. Но от тебя так смердит гноем, что у меня голова кружится и рвота подступает. Я бросаю курить. Галя не выносит табачного дыма.

Фёдор отодвинулся от своего главного в жизни недруга.

—  Наверное, тебе Галя многое о нас с ней порассказала. О парке Чаир проболталась?

Фёдор утвердительно кивнул головой.

—  И ты меня ненавидишь, Федя?

—  Дурацкий вопрос, генерал, — обозлился Фёдор. — Да, я вас ненавижу, Игорь Джоржевич.

—  Ты, Федя, спал с Галей?

Фёдор промолчал, уставясь в пол.

—  Она не выйдет за меня замуж, пока ты жив, Федя, — сурово произнес Эвергрин. — Ты должен умереть, соперник.

—  Об этом нетрудно догадаться и ждать недолго, — пробормотал Фёдор. — Скоро моя голова отгниёт. Не придётся вам на меня даже пулю расходовать.

—  Нет, не так, дружище! Ты попал в расстрельный список. Всех окруженцев мы должны подвергнуть децимации. Завтра утром зачитают приказ и каждого десятого расстреляют…

—  Какие же вы сволочи!

—  Кто это «вы»?

—  Такие, как ты, генерал! Люди терпели лишения, пробивались к своим, чтобы с новыми силами и с новым оружием бить фашистов, а их к «стенке»? Привет!

—  Есть указание правительства. Что нам тут обсуждать? Завтра Фёдор Романов умрет. На родину или по месту жительства отправят похоронное извещение. Галя об этом узнает, поплачет и станет моей по-настоящему.

—  Не любит тебя Галя и никогда не полюбит. Вот ты и бесишься, товарищ американец. Убей меня три раза, а из Галиного сердца тебе меня не выцарапать.

—  Сердце девичье податливо, но память первой любви сильна! Я согласен с тобой, Фёдор. И я решил не убивать тебя. — Эвергрин сделал многозначительную паузу. — Фёдор Романов умрет, а ты — нет.

—  А я думал, что это у меня с головой беда, — удивился Фёдор. — Оказывается, вы, товарищ генерал, ещё сильнее свихнулись!

—  Прошу, Федя, ответь, — Эвергрин ещё больше понизил голос, — сможет ли Галя любить меня, если будет считать (а вдруг и дознается!) твоим, Федя, убийцей?

Фёдор отрицательно помотал головой.

—  А твоего, Федя, спасителя Галя сможет если не полюбить, то хотя бы зауважать?

—  Глубоко вы запустили свой невод, товарищ генерал! Шахматная многоходовочка. Мне предоставлена роль пешки, которая в эндшпиле превращается в ферзя?

—  Выбирай: смерть или жизнь, но придётся с Галей тебе впредь не встречаться. Хотя, можешь и встретиться с Галиной, если с войны вернёшься. Она уже станет моей женой. Но я ревновать её не буду никогда. Мужу своему, даже не слишком любимому, Галя не изменит. Гордая. Если уцелеешь на фронте, встретимся после войны. Но поведай Гале тогда, кто тебя спас. Только это слово мне дай. Я это прошу. Совсем немного. Больше я от тебя, Федя, ничего не требую. Сам все поймёшь. Это счастье для меня и для тебя, да и для Галины тоже, что наши фронтовые стежки-дорожки сплелись в неразрывный узел.

—  Я представить себе не могу, какую игру вы затеяли? Человек всегда выбирает жизнь. Зачем вы спрашиваете об этом меня?

—  Значит, согласен на мои условия? И учти, что я совершаю серьезный служебный проступок. Откроется наше озорство, то и мне, и Гале плохо будет. Ты же догадываешься, как поступают с членами семей предателей родины. Ведь то, что я сейчас делаю, можно квалифицировать именно как предательство, а не банальное кумовство. Странно, но мы с Галей оказываемся в твоих руках, Федя. Буду молить дьявола, чтобы тебя всё-таки убили.

—  Ничего не понимаю! Дарите мне жизнь, что бы меня убили. Что-то с русским у вас, генерал, напряг!

—  Сейчас я дам тебе бумаги другого артиллериста. Он погиб. Он моложе тебя на два года. Родился в деревне под Валуйками, твой земляк фактически. Зовут его Фёдор Иванович Ромов. Стоит ли жизнь двух букв в фамилии?

—  Вы, генерал, хотите сделать из меня подобие графа Монтекристо?

—  А кому ты захочешь мстить, Федя? Тебе мстить некому. И даже я, твой злейший враг, становлюсь твоим благодетелем. Вот что Галя с нами сделала.

—  Меня многие знают. Откроется, что я выдаю себя за другого. Подозрительно.

—  Тех, кто тебя знает, мы ликвидируем. В нашем с тобой романе они уже лишние персоны. Война! Кто знает, сколько ещё советских людей погибнет? С бумагами Ромова тебя сейчас отвезут на станцию и посадят в санитарный поезд. Поправишься, и тебе врачи оформят хорошие документы. Часть, где служил Ромов, почти вся истреблена. Остатки переброшены на Волхов. А там тоже мясорубка. Тебя после госпиталя — я дам указание, — направят дослуживать в Ростов-на-Дону. Это самое безопасное направление. Через год или два война закончится. Уезжай куда-нибудь подальше после войны. Или наоборот, будь под моим присмотром. Галя обрадуется, что ты воскрес, я так думаю. А в родных краях с тобой после такого сильного ожога никто из друзей детства не поздоровается. Трудно тебя узнать, Федя!

—  Вы сумасшедший, Эвергрин! — прошептал Фёдор. — Пёс с вами. Давайте военный билет этого Ромова. Фотографии в нём, как положено, нет. А и была бы, огонь-то лицо перекосил. Мать не узнает.

Эвергрин передал Фёдору тонкую пачку бумаг. Велел прочитать и запомнить, пока доедут до врачей.

—  Вам придется кого-то убить вместо меня, генерал? — обеспокоился Фёдор. — В расстрельном списке, мне кажется, не оставляют вакансий?

—  Не волнуйся об этом, Фёдор, — успокоил его Эвергрин. — Возьмём твоего соседа, этого Басинзона, например. Придётся расстрелять ещё и старшину Еремеева. Эти люди хорошо тебя знают. А прочие, не вспомнят при встрече. Только не пой впредь свою рапсодию. О-кей?

—  Басинзон — мой друг. Я ему жизнью обязан. Не смейте! — возмутился Фёдор.

—  Немецким танкам ты тоже будешь блеять: «Не смейте убивать моих друзей»? — передразнил Фёдора генерал. — Хотя, окажись мы в Штатах, меня, конечно, обвинили бы в антисемитизме. Извиняет меня лишь то, что Еремеев, конечно, никакого отношения к мировому еврейству не имеет!

Фёдор окаменел. С подобным цинизмом он ещё в жизни не сталкивался. Эвергрин вызвал офицера-порученца, велел ему отвезти раненого на станцию, где должен проходить санитарный поезд, и сдать врачам от лица органов госбезопасности.

Утром зачитали приказ о децимации. Двенадцать человек из их барака повели на расстрел. «Я стоял двадцать первым, сволочи!» — крикнул Йоська, когда его подвели к приспособленному для братской могилы овражку. Старшина Еремеев и другие приговоренные не проронили ни слова.

* * *

Зимой 1942 года военно-медицинская комиссия направила лейтенанта Ромова опять в артиллерию. На Южный фронт. Этот тяжко раненный и обожжённый офицер вполне поправился и не годился в тыловые инвалиды. Руки-ноги-глаза работали исправно, а красная морда — не помеха командовать орудийным расчетом и даже батареей. Высшего образования у Ромова не было, война помешала инженерный диплом получить — забрали в армию, как говорилось в сопроводительных документах, со второго курса, это препятствовало уверенному продвижению в военной иерархии. Армии не нужны карьеристы или теоретики, нужны практики, и этот Ромов доказал военной комиссии, что противотанкист он опытный.

Эвергрин, отправляя Фёдора на юг, предполагал, что немцы с наступлением тепла вновь ударят по Москве. Зимне-весенние отчаянные атаки советский войск на Харьков и Ржев были фашистами остановлены. Неприятель закрепился на удобных ему рубежах, но ударил как раз на юге.

Эвергрин не мог знать, что захват Сталинграда был для Гитлера мечтой-фикс по нескольким причинам. Одна из основных заключалась в том, что Сталинград — крупный промышленный город на берегу Волги, по которой и вдоль которой пролегали стратегически важные транспортные пути, соединявшие центр России с южными регионами СССР, в том числе Кавказом и Закавказьем. Таким образом, захват Сталинграда позволил бы Германии перерезать жизненно необходимые для СССР водные и наземные транспортные коммуникации, надёжно прикрыть левый фланг наступающих на Кавказ сил и создать серьёзные затруднения со снабжением для противостоявших им частей Красной армии. Наконец, захват города, носившего имя Сталина — главного врага Гитлера, стал бы также и идеологической победой Германии, воодушевив солдат и население рейха.

Как и прежде водилось, Сталин не прислушался к рекомендациям прозорливого генерала Георгия Жукова, предлагавшего наносить удар всеми силами на одном участке фронта. Вождь мирового пролетариата рассеял силы страны. Одних военачальников он бросил прорывать блокаду Ленинграда, других — гнать немцев от столицы в районе Ржева, третьих — освобождать Харьков. Все эти военные операции завершились поражениями, колоссальными потерями бойцов Красной армии, хотя и оттянули большие силы фашистской Германии. Немцы с присущей им рациональностью и педантичностью действовали весьма обдуманно. Так, на Украине в середине мая они ретировались, о чём с восторгом писали советские газеты, позволив дойти красноармейцам до самого Харькова, в результате чего советские позиции образовали выступ за линию фронта. Танковым дивизиям вермахта не составило труда по едва просохшей равнине напасть и окружить большую часть Юго-Западного фронта. В последующих трёхнедельных боях, более известных как «вторая битва за Харьков», наступающие части Красной армии потерпели тяжёлое поражение. По немецким данным, только в плен попало более 240 тысяч человек. Красная армия потеряла большое количество тяжёлого вооружения. После поражения под Харьковом фронт южнее Воронежа оказался практически открыт для наступления немецких войск в направлении Ростова-на-Дону и Кавказа.

В мае 1942 года Гитлер приказал группу армий «Юг» разделить на две новых. Группа армий «А» должна была продолжить наступление на Северный Кавказ. Группа армий «Б», включающая 6-ю армию пятидесятидвухлетнего Фридриха Паулюса и 4-ю танковую армию пятидесятисемилетнего Германа Гота, должна была двигаться на восток, по направлению к Волге и Сталинграду.

Для наступления непосредственно на Сталинград были даны командующему Фридриху Паулюсу, в декабре 1942 года получившему звание генерал-фельдмаршал, 14 дивизий, в которых насчитывалось около 270 тысяч человек, три тысячи орудий и миномётов и около семисот танков.

Летом 1942 года во время быстрого и неожиданного отхода советских войск с Кубани, Ставрополья и Кавказа к Сталинграду и Астрахани, батарея Фёдора Ромова жгла эти фашистские танки и у Ростова-на-Дону, и у Кисловодска, и в Калмыцких степях. Танки огрызались. Дважды Фёдора задевало осколками, он по месяцу проводил в госпиталях, где медицинские сестры всхлипывали, сожалея, что статный и вежливый офицер так «изукрашен» германским огнеметом, что даже самые отчаянные не решались поцеловать его в губы. Фёдор больше не пел, не искал музыкальных инструментов, он озирался по сторонам, особенно в кругу новых офицеров, боясь заметить знакомые лица.

Однажды в Калмыкии он в соседнем полку вроде бы заприметил Лешку Егорова с которым делил паёк в Алма-Атинском лагере и которого научил «Бригантине», доросшего уже до начальника штаба батальона. Но этот офицер, прошагал мимо красномордого артиллериста, не узнав старого товарища. Это ободрило Фёдора. Под такой маской он готов был ждать конца войны, чтобы ещё раз одним глазком взглянуть на Галю.

Никаких сведений из дома он, разумеется, не получал. И сам он не писал даже Ондрию Шаповалу. Зато его близкие узнали, что Фёдор Романов убит в Киевском «котле». Это Эвергрин подсуетился. «Похоронка» долго путешествовала по Советскому Союзу. Потом попала в руки Веры Грудининой в Ташкенте. Вера известила о несчастье Ондрия Шаповала, с которым изредка переписывалась, и Галю, одновременно с учёбой в педвузе работавшую в иностранном отделе одного из эвакуированных наркоматов в Куйбышеве.

Галя плакала и даже норовила свести счеты с жизнью. К новому 1942 году она немного успокоилась и вышла замуж за генерала Эвергрина. В марте 1942 года Галя родила сына и назвала его Романом.

* * *

В начале декабря 1942 года артиллерия под Сталинградом выполняла важнейшее задание. Необходимо было задержать или остановить танки, шедшие на прорыв к окруженной армии фельдмаршала Паулюса. Личный состав батарей перетасовали, присылали как новобранцев, так и опытных солдат из других частей. У Фёдора во взводе разведки и управления появился средних лет «окающий» старшина, могучего телосложения и с волжским акцентом, похожий на писателя Горького.

Через несколько дней старшина Иванов в сумерках приблизился к Фёдору:

—  Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант?

—  Обращайтесь, — ответил Фёдор, догадываясь, о чём его спросит старый знакомый.

—  Вроде я признал вас, Фёдор Иванович. Вы моим курсантом были в учебке. Только лицо у вас другое и фамилия… Я сомневаюсь… Я голос признал.

—  Ты не ошибся, старшина, на ком вся Россия держится.

—  Не на мне, а на моей фамилии, — улыбнулся старшина Иванов.

—  И я тебя не забыл, старая портянка! Отойдём-ка, Николай Николаевич, да побалакаем по душам.

—  И закурим по одной?

—  Я бы не стал на позиции курить. Немец уже близко. А где фрицы, там и снайперы.

Они заскрипели по плотному степному снегу валенками, отошли к сложенным за сугробом ящикам со снарядами.

—  Ты скажи, Иванов, как на фронте очутился? Лев тебя не хотел отпускать? — поинтересовался Фёдор.

—  Добился, товарищ старший лейтенант. Уверлей помог.

—  Строевыми песнями обозлил майора?

—  Так точно! После вас курсанты новые прибыли. В сентябре их выпуск, а они назло Льву снова об Уверлее грянули. Меня, понятное дело, в политотдел. Сначала мягко стелили, кто научил, потом меня кто-то из офицеров старой портянкой обозвал за потерю бдительности. Я за словом в карман не лезу, вы знаете. Покрыл их всех трехэтажно! Лев плюнул, по старой дружбе под трибунал меня не отдал, в солдаты разжаловали и — на фронт.

—  Волшебная сила искусства, — констатировал Фёдор.

—  Да уж, товарищ старший лейтенант, мечтаю, смеха ради, после войны прочитать книги этого Киплинга, — старшина Иванов потер свои усы, бросил окурок, высморкался в снег и опять надел рукавицу.

—  Поторопись, а то ведь опять могут признать англичан плохими, и Киплинга запретят. Где ж воевал, Николай Николаевич?

—  Сначала я на Волховском послужил. Крепко побили фашистов, из Тихвина их погнали. Летом решило командование в Ленинград пробиваться болотами через Тосно. Нас включили в состав Второй Ударной армии.

—  Значит ты, старшина, власовец? — усмехнулся Фёдор.

—  Дурная шутка, товарищ старший лейтенант, — обиделся старшина Иванов. — Мы тогда и не знали, что этот Власов станет предателем. Даже Сталин этого не знал.

—  Никто ничего не знает, старшина, — вздохнул Фёдор. — Это основное знание, которое даёт нам война. Я ведь тоже «власовец», ещё больше, чем ты, старшина. Выходили вместе из окружения в сентябре прошлого года. Даже беседовал я с этим Власовым. А как по-разному сложились наши судьбы! И после Волхова где побывал, Николай Николаевич?

—  Мы вырвались-таки из Тосненского котла. Как окруженца, меня — под децимацию. Но повезло, к тому времени отменили кровавый приказ. Античную дикость заменили новой. Вышел приказ «Ни шагу назад». Меня наградили за храбрость, повысили в звании. Потом снова отметили и повысили. И теперь я опять старшина. Разведка.

—  А по портянкам не скучаешь?

—  Никак нет, товарищ старший лейтенант, не скучаю, хотя и портянки на войне важны. Босяком-то бить врага гораздо труднее.

—  Слушай теперь мою историю, старшина!

Фёдор отодвинулся от снарядных ящиков и закурил все же папироску. Старшина последовал его примеру. Сугроб и земляной вал, образовавшийся после рытья окопов и оборудования позиций для пушек, отгораживал их и от своих бойцов, и от немецких снайперов.

—  Это было под Полтавой. Меня обожгли из огнемета. Но я не умер. С остатками расчётов нашей разбитой батареи мы старались прорваться к своим, встретили разбитую армию Власова. Потом люди Власова сдали нас, окруженцев, чекистам в карантин. Там я окончательно сдулся и потерял сознание. Очнулся уже в госпитале. Кое-как оклемался. И здесь добила меня, Федьку Романова, фронтовая неразбериха. Замотаны все до предела, не спят сутками военврачи и фельдшеры. На Романова отправили похоронку, а мне по ошибке (умер-то этот Ромов, тезка мой!) выдали его документы. Объяснили, что если я шум подыму, моих спасителей накажут за халатность. Кончится война, я восстановлю свою фамилию. А уж фашистов можно бить и под чужой. Война все спишет, так ведь?

—  Это так, товарищ Ромов.

—  А ты не говори никому. Вдруг сплетни пойдут? Я ведь не шпион, не диверсант, сам знаешь. Не говори.

—  Не буду, Фёдор Иванович.

—  Если доживем, поможешь мне после войны, коль придётся удостоверить личность.

—  Помогу, товарищ старший лейтенант.

На следующее утро издалека донесся рев танков, на позиции артиллеристов, заметные по разворошенному снегу с воздуха, сбросили бомбы несколько «Юнкерсов». А за самолетами и танки типа «Панцер-3» возникли в прицелах орудий.

Бог войны Тор нанес деблокирующий удар, спасая окруженных на Волге германцев. Началась операция «Винтергевиттер» — «Зимняя буря». Острие группы армий «Дон» под командованием генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна, нацелилось на Сталинград. На пути танков стали противотанкисты старшего лейтенанта Ромова, а корректировал их убийственный огонь разведчик старшина Иванов. На его фамилии вся Россия держится. Удержались на позициях и противотанкисты.

Не стихающий ни днём, ни ночью бой продолжался с 12 по 24 декабря 1942 года. Заснеженная степь превратилась в черный, пышущий языками дымного пламени ад. Потом все стихло. Обессиленные немцы подняли руки. Битва под Сталинградом, продолжавшаяся более шести месяцев, завершилась полной победой советских людей над фашистской нелюдью.

Тяжелую цену заплатил советский народ за эту победу над захватчиками. Красная армия потеряла на этом участке убитыми в поле, умершими от ран в госпиталях, пропавшими без вести около полумиллиона человек, сильных мужчин, чьих-то отцов, и молодых парней, которые могли бы стать отцами. Но девушки-сверстницы своих женихов уже не дождутся.

Потери немцев исчисляются тремястами тысячами, в числе которых сто тысяч попавших в плен. Немецких союзников (итальянцы, румыны, венгры, хорваты) пало порядка двухсот тысяч человек. Число погибших мирных жителей в Сталинграде и его пригородах невозможно установить даже приблизительно, но счёт идёт не менее чем на десятки тысяч.

Среди погибших не было ни Фёдора Ромова, ни старшины Николая Иванова. Героев нашей книги судьба помиловала, старушка с косой обошла их стороной.

* * *

О БОЯХ НА ХАРЬКОВСКОМ НАПРАВЛЕНИИ

Некоторое время назад Советскому Главному Командованию стали известны планы немецкого командования о предстоящем крупном наступлении немецко-фашистских войск на одном из участков Ростовского фронта. На этом участке немцы сосредоточили не менее 30 пехотных и 6 танковых дивизий. Советское командование начало наступление на Харьковском направлении, чтобы сорвать планы немцев. При этом в данной операции захват Харькова не входил в планы Советского Командования.

В течение двух недель на этом участке фронта происходили ожесточенные бои.

Немцы потеряли убитыми и пленными более 90 тысяч солдат и офицеров. Наши войска в этих боях потеряли убитыми до 5 тысяч и пропавшими без вести 70 тысяч человек.

Немецкое командование рассматривает бои под Харьковом, как свою новую победу, и сообщает при этом фантастические цифры якобы захваченных в плен советских солдат и уничтоженной советской техники. В ответ на эти измышления мы можем только сказать: ещё несколько таких «побед», и немецкая армия будет полностью обескровлена.

Совинформбюро

Газета «Правда», 31 мая 1942 года, №151

вторник, 3 ноября 2026 г.

Глава 13. Молот Тора

«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»

Сократ.

 


September 1941. In the battle against the Nazi Germans, Fyodor gets badly burned and barely makes it out of the encirclement. Generals who were in charge of defending Kyiv are killed in the fight. General Vlasov hands Fyodor and his comrades over to special agents who are checking the retreating troops.


К двадцатому сентября от артиллерийского полка, где служили Фёдор и Йоська, осталось одно воспоминание, знамя и несколько орудий. Обоз разгромили с воздуха. Танки гнались за отступающими батареями, появлялись с самой неожиданной стороны. Противотанкисты отстреливались, пока оставались бронебойные снаряды, а теперь волокли орудия, на каждое из которых оставалось по дюжине фугасных снарядов. Старшие офицеры были убиты. Командовали майор Десятников и старшина Еремеев. Майор приказывал офицерам, старшина — всем без разбора. За месяц, прошедший после первого боя, артиллеристы истрепались, почти каждый был ранен или контужен. И если речь идёт о спасении, то послушаешься любого, от кого бы ни исходили практически полезные распоряжения. Ночами на землю спускался холод, люди мерзли в гимнастерках. Старшина раздобыл брезент, суровые нитки, толстые швейные иглы, и бойцы нашили себе дополнительные плащ-палатки, кутались в них и днём, и ночью.

Артиллеристы и прибившиеся к ним остатки различных пехотных частей, бродили по перелескам и проселочным дорогам, ища проход на восток к своим. Печальное зрелище представляли собой «окруженцы». В замызганных порванных гимнастёрках, в брезентовой обуви. Плащ-палатка в виде скатки через плечо, а через другое плечо — гордость советских оружейников, автомат Шпагина, почему-то очень похожий на финский пистолет-пулемёт «Суоми», созданный в 1931 году. По всей вероятности, инженерная мысль в разных странах развивалась в одном, единственно возможном для применения пистолетного патрона направлении.

В барабане последний десяток патронов. Сзади болтаются, ударяя по бёдрам, у офицеров — полевая сумка, у рядовых — лопатка. Вместо военного рюкзака – крапивный мешок, к которому подвязана «фуфайка». Там же привязан погнутый алюминиевый котелок.

Сдаваться немцам никто не собирался, даже мысли такой не допускали. Немцы замкнули котел, но плотность кольца была различима лишь на топографических картах. Немцы расселялись и закреплялись в городках и поселках. Реки, леса, поля и лесные тропы немцы не контролировали. Просматривали днем с воздуха, а ночью можно было идти, куда глаза глядят. Немцы спали, выставив редкие посты и охранные патрули на бронемашинах.

Пока оставались боеприпасы, майор Десятников не терял надежды вырваться из котла. Шли ночами, ориентируясь на раздававшуюся днем канонаду. Ночью же было тихо, а если моросил дождь, то и совершенно безопасно.

—  К Лохвицам подходим, — сообщил лейтенант Дубинин. Он в данный момент кроме командира орудия и всей батареи исполнял должность и начальника штаба их сводного воинского объединения, не армии, а лоскутков разных армий.

—  В городок соваться не будем, — решительно произнес старшина Еремеев. — Там, конечно же, немчура кишит.

—  А давайте, братцы, выбьем немцев из Лохвиц! — весело прошепелявил Йоська.— Освободим советских граждан от немецко-фашистского ига. Нас сотни, и все храбрецы…

—  Ага, выбьем! — передразнил его Еремеев. — Тебе, товарищ Басинзон, уже выбило осколком зубы. Легко отделался! Вскользь, а так бы у нас появился новый «всадник без головы».

—  Можно переждать ночь на хуторе, — предложил Дубинин, раскрыв карту. — Тут в нескольких километрах от Лохвиц хутор Дрюковщина.

—  Ну и имячко! — вздохнул Десятников. — Следуем на хутор. Иначе скоро рассветёт, и мы превратимся в мишень для случайного «Юнкерса».

В предутреннем тумане обоз и окружавшая лошадей пехота проследовали перелесками и полями к хутору, очень напоминавшему Гоголевский хуторок близ Диканьки или усадебку сотника из «Вия». Война не пощадила это местечко. Хаты пустовали, ни животных, ни людей, ни припасов в сараюшках и подпольях. Все кругом не затаилось, а вымерло.

С рассветом Фёдор и его товарищи услышали шум боя, доносившийся из леса. Привели пушки в боевую готовность. Пехотинцы растянулись цепью, направили на треск автоматных очередей винтовки и пулеметы. Десятников приказал Фёдору разведать, что там, в лесу, творится. Фёдор взял двоих из своего расчета и пятерых пехотинцев из числа десантников, оставшихся от прославленной бригады, защищавшей Киев месяц назад.

Навстречу Фёдору из леса по грунтовой дороге высыпало несколько красноармейцев, выехали бронемашины, легковые и грузовые автомашины.

—  Стой, кто идет! — скомандовал Фёдор. — Представьтесь, кто и откуда?

Десантники направили на выходящих из леса стволы ППШ .

—  Отставить, лейтенант, — пробормотал ближайший к Фёдору офицер, закутавшийся в плащ-палатку, так что знаков различия разведчики не увидели. — Перед вами всё, что осталось от штаба Юго-Западного фронта. Я генерал-лейтенант Бурмистенко, начальник особого отдела и член Военного совета фронта. А ты кто?

—  Я лейтенант Романов, командир батареи противотанковых орудий энского артполка, товарищ член Военного совета, — отрапортовал Фёдор, приложив руку к пилотке. — Мы закрепились на хуторе.

—  Это хорошо, что вы закрепились, товарищ лейтенант, — кивнул генерал. — Боеприпасы есть?

—  Так точно, — доложил Фёдор, — только мало. Бронебойных снарядов нет совсем.

—  Прикроете нас, — приказал генерал. — По пятам за нами танки и каратели. Мы хотели прорваться на восток. Есть проходы, остались ещё, да напоролись на засаду. В рукопашном бою тяжело ранен командующий фронтом Кирпонос. Он ранил немца из нагана, а тот, падая, в ногу его пырнул штыком. После осколок командующему в затылок вонзился. Умирает Михаил Петрович в бронемашине. А какая светлая голова! Интеллигентнейший военачальник, великодушный человек.

—  Что же вы так медлили, товарищ генерал? — удивился Фёдор.

—  Медлили? Это не мы медлили. Мы дрались, пока силы оставались. Ставка медлила, не разрешала из Киева уходить.

—  Сколько же вас осталось, товарищ генерал?

—  В лесу около тысячи человек наших, лейтенант, — сказал генерал, — из них около восьмисот командиров и старших офицеров. Прорваться из окружения нам, я полагаю, не удастся. Но дорого заплатят фашисты за наши жизни. Бейте по опушке из всех стволов, если немцев заметите. А мы пойдем через поле. Да что же я тут болтаю? Гляжу, и вас не густо на хуторе… Скажи своему командиру, пусть только на себя полагается. Нет больше фронта, армии, дивизии…

 


Германия. Средний танк Т-4. 

Впоследствии открылось: в этом неравном ночном бою с главными силами немецкой 3-й танковой дивизии, окружившими колонну штаба с трех сторон, погиб в рукопашной схватке командующий фронтом генерал-полковник Михаил Кирпонос. Пали смертью храбрых член Военного совета фронта Евгений Рыков, начальник штаба фронта Василий Тупиков, члены Военного совета 5-й армии Никишев и Кальченко, начальник штаба 5-й армии Писаревский, генералы управления фронта Добыкин, Данилов, Панюхов, комиссар госбезопасности 3-го ранга Михеев.

Вскоре после беседы с Фёдором настигла вражеская пуля и генерала Михаила Бурмистенко. Никто не уцелел. Тор гвоздил своим молотом славян, не разбирая чинов и званий. Все, кто сопротивлялся гневу Тора, полегли, от рядового бойца до генерала.

Артиллеристы майора Десятникова наблюдали из наскоро отрытых окопов, как выступали из леса штабисты и их охранение. Они перешли поле и укрылись в соседней роще. Вскоре на опушке возникла цепь карателей, а на грунтовой лесной дороге показались танки. Артиллеристы дали залп, пехота застрочила из автоматов, пулеметов, защелкали винтовочные выстрелы. Немцы залегли. Танки вырулили на опушку, не спеша, развернули башни, догадавшись, что у противотанкистов кончились бронебойные, и прицельно выстрелили по красноармейцам.

Фёдор словно в замедленной съемке на киноэкране наблюдал, не имея сил даже руку поднять, как подпрыгнула и перевернулась в воздухе его «родная» пушчонка, как посыпался в разные стороны его расчёт, разметанный взрывом. Ещё не упав на землю, люди были уже мертвы, изрешеченные осколками. Танки били фугасными разрывными снарядами.

Окоп обвалился, песком засыпало Фёдора, и стоящая рядом хатка, поднятая в воздух разрывом фугасного снаряда, обрушилась на них с неба бревнами, кусками штукатурки, горящей соломой.

Фёдор увидел лежащего перед ним майора Десятникова, сжимавшего рукоятку нагана. Фёдор своего личного оружия не имел, хоть и был офицером. Вооружен был по солдатски — винтовкой. Всё обещало начальство раздать какие-то пистолетики младшим офицерам, но во время отступления руки не дошли. Винтовки своей Фёдор поблизости не увидел. Да и вообще никакого оружия рядом он не находил. Выковырял наган из холодеющей руки майора. А в барабане пусто. Успел майор расстрелять в немцев все семь патронов.

Танки ещё по одному снаряду выпустили, дрогнула земля, одна хата обвалилась и загорелась, но из окопов в поднявшихся, было, немецких пехотинцев хлынули потоки свинца. Это неустрашимые десантники разряжали свои автоматы. Танкисты поняли, что зазря тратить боеприпасы нерационально. Взревели моторы. Танки двинулись вслед отступившей штабной колонне. Из леса же показалась другая бронированная машина, приземистая, но весьма зловещая. Фёдор не мог припомнить, показывали ли им в учебном лагере подобную бронетехнику фашистов.

Из описаний погибшего капитана Непомнящего, Фёдор усвоил, что у немцев на вооружении есть огнемётные танки. В советской армии такие машины тоже были. Они предназначались для подавления вражеских укреплений путем заливания внутрь потоков горючей жидкости или окропления сверху огненным дождем. «Если подойдет на сто шагов, я погиб», — решил Фёдор.

Десантники дали несколько очередей, но пули отскакивали от панциря стальной черепахи, хранящей в своей утробе адское пламя. Над каждой гусеницей торчала башенка огнемета. Смесь, как это знали артиллеристы, состояла из масла и бензина и выстреливалась с помощью сжатого азота, размещенного в шести герметичных баллонах. Воспламенение смеси происходило с помощью ацетиленовых горелок. В главной башне был установлен пулемет. Пулемет начал строчить. Один из десантников, собравшийся с духом и выскочивший навстречу танкетке, чтобы метнуть в неё гранату, был срезан очередью. «Почему не стреляют другие наши орудия? — недоумевал Фёдор. — Не может быть, чтобы всех убили двумя залпами!»

Огнемёт с визгом и шипением пустил струю огня. Она прошла выше разрушенного окопа, где прятался Фёдор. За танкеткой шли каратели, лениво постреливая из коротких винтовок, из автоматов. Второй выстрел танкетки попал в окоп. Фёдор попытался закрыть лицо руками. Все вокруг превратилось в солнечное пекло. Огонь не щадил ни живое, ни мёртвое, воспламеняя все, что способно было гореть. Боль пронзила щеку, шею, плечо Фёдора. Парень упал на дно окопа и стал зарываться в песок, горящий песок!

Время для него уже ничего не значило. Как в бреду, Фёдор увидел склонившихся над ним старичков-узбеков в чалмах. Один показывал ему деревянную обложку книги, исписанную арабской вязью, и сокрушенно покачивал головой, другой погрозил пальцем, но укрыл от огня длинной полой своего халата. Фёдор потерял сознание. И будто сразу же очнулся. Парень не знал, сколько пробыл он в забытьи. Но прошло, вероятно, много времени. Как он уцелел? Оказалось, ему удалось закопаться под обгорелый труп майора Десятникова.

Над полем боя, вернее, побоища, установился райский покой. Доносилось пение жаворонка из просторов небес. И тут же Фёдор услышал лающую немецкую речь. Рядом с пепелищем сидели два немецких солдата с автоматами, курили, перешучивались и переругивались. Кажется, они костерили свое командование, которое не предоставляет им отпуск, хотя они убивают большевиков уже два месяца, а до того били греков и англичан на Кипре, и пора бы отдохнуть со своими фрау. Здешние бабёнки, которых методично насиловали эти могучие арийцы, как расслышал Фёдор, показались победителям грязными и грубыми коровницами. Немцы хохотали, вспоминая забавные свои приключения в украинских местечках. Один, сконфузившись, припомнил, что в одной деревеньке баба попалась такая дюжая, что побила его. Пришлось застрелить. И уж к трупу, хотя ещё и тёплому, он не стал прикасаться, не извращенец же он, в конце-то концов. Собеседник комментировал исповедь товарища нецензурно, смеясь во все горло. Он советовал товарищу, если доярки ему не по силам, то попытать счастья с самими коровами.

Фёдор понял, что никого из красноармейцев не осталось в живых, а эти двое часовых оставлены стеречь скромные трофеи — остатки их обоза. Там ржали лошади, требующие овёс и воду. Где же ему взять патроны? Фёдор попробовал обыскать карманы в обгоревшем обмундировании майора Десятникова. И радость! Не только выжил в огне, но и нащупал несколько холодных цилиндриков в полевой сумке майора. Это патроны к нагану. Теперь Фёдор мог бы и побеседовать с немцами по душам. В голове мелькнула шальная мысль: «Я — герой. В воде не утонул и в огне не сгорел. И плевать мне на все проклятия сгнившего в земле калеки!» Шок отступил. Чувства возвращались к Фёдору, и вместе с чувствами саднящая боль. Лицо и плечи причиняли Фёдору страдания. Вероятно, сильного ожога избежать не удалось.

Фёдор решил дотерпеть до темноты, и уж ночью попробовать просочиться к своим, на восток. Его мучила жажда и естественные потребности. Фёдор помочился в песок, лежа под бревнами, боясь шевельнуться. Часовые сидели совсем близко, никуда уходить не торопились.

Солнце начало клониться к закату. Немцы всё-таки решили прогуляться. Ничто человеческое не чуждо и арийским гвардейцам. Фёдор пошевелился и решил выползти из окопа, оглядеться на пепелище. Вдруг кто-то ещё жив, затаился в мазанках или в погребах.

—  Федя! Федька! — услышал он громкий хриплый шепот. — Жив! Ты ж молодец! Ползи сюда. Ползи «зигзугом», немчура тут бродит.

Это был Йоська. И Йоське тоже повезло. Он поспешил за снарядами вместе с бойцами своего расчёта. И в эту секунду танки дали залп. Все прочие расчёты были уничтожены. Два солдатика и Йоська отлёживались в подполе соседней мазанки с сорванной взрывом крышей. Оттого не сильно и обгорел этот домик, что соломенную крышу снесло до пожара.

—  Йоська, брат! — шепнул Фёдор, пожимая товарищу руку. — Теперь мы не пропадём. Я не сказал тебе, кто шёл из леса. Только — майору. А Десятников убит. Вот его наган. И патроны есть.

—  Я догадался, — буркнул Йоська. — Судя по бронемашинам, киевское начальство.

—  Кирпонос убит. Фронта больше нет. Разгромлены, рассеяны…

—  Унижены и оскорблены, — закончил Йоська сообщение Фёдора. — Но мы-то ещё живы, и оскорблённым я себя не чувствую. Мы ещё им покажем! Только бы к своим добраться.

—  Нас четверо? — спросил Фёдор, глядя на двух грустных (им хотелось курить, но табачный дым могли унюхать немцы!) серых пожилых солдатиков из расчёта Йоськи. — Неужели десантники не уцелели? Надо бы хоть их автоматы отрыть. Я своё оружие потерял. Позорно!

—  Ты в зеркало когда последний раз гляделся? — вдруг спросил Йоська. — И лучше не смотри, пока до медсанбата не доберёшься. Палёный поросенок выглядит лучше. Здорово же тебя ошпарило. На себя ты не похож, Федя. Бровей и ресниц нет. Радуйся, что глаза целы.

—  Разве евреи свинину едят? — молвил задумчиво Фёдор. — Откуда ты о поросятах знаешь?

—  Я всё ем! — ответил Йоська. — Я очень голоден. Мы все оголодали и пить хотим. Могу проглотить всё самое некошерное. Лишь бы не тухлятина. А впрочем, нос заткну.

—  Я надеюсь, на наших телегах остались консервы, — предположил Фёдор.

—  Легко сказать! А часовые? Они весь день шляются туда-сюда. А нам ни вздохнуть, ни пёрнуть!

—  Я их из нагана.

—  Дурачок! Шуметь нельзя. Тебе мало одного огнемета? Так немцы бомбер пришлют. Достреляешься! И вообще, человека убить, не так легко, как из пушки пальнуть в танк.

—  Это не люди, а фашисты! — гневно прошептал Фёдор.

—  Хоть и фашисты, а живые существа… Ты много собак убил?

—  Никогда и ни одной!

—  А курам головы рубил?

Фёдор отрицательно покачал головой и подумал, что у Анны Матвеевны мог бы потренироваться, ведь Дама Треф каждый день умертвляла одну или даже двух своих пернатых подопечных, продавая их тушки на базарчике.

—  Вот видишь! — Йоська развел руками. — Убивать людей тоже надо учиться, привыкать. Думаю, что за время войны мы с тобой привыкнем. А пока, я — пас!

—  Что же ты предлагаешь, тёзка Сталина?

—  Полежим до темноты тут под досками и пойдем к своим. Немцы спать улягутся, и никто нас не заметит.

—  Кажется, они уже куда-то ушли, — напомнил Фёдор. — Я видел.

—  Гадят, вероятно, в кустиках. Ты гляди направо, я налево. Солдаты, ждите нас. Подкрадемся к телегам, пока их не забрали немцы. Там и лошадки, я слышал, пофыркивают, ржут. Тоже пить хотят. Ложись!

Товарищи одновременно рухнули за развалины мазанки. Со стороны хутора, где артиллеристы оставили свой обоз, послышались крики, возня, ругательства на немецком и русском языках. Через несколько секунд Фёдор увидел, как два немца ведут с выкрученными за спину руками старшину Еремеева. Кровь текла у старшины по подбородку. Кажется, и Еремеев не остался в долгу и достал-таки немца штыком. Рука одного часового была вся в крови. И все же дюжие арийцы одолели щуплого ругателя Еремеева. Они волокли его на расправу. Фёдор хорошо знал немецкий и понимал то, что не мог понять простой ярославский мужичок Еремеев.

Мысль Фёдора, очевидно, пришла и к старшине. Зачем он подполз к телегам? Искал ли оружие или хотел запастись продовольствием и скрыться в лесу? Часовые накинулись на Еремеева. Он защищался штыком, но молодые спортивного телосложения солдаты вермахта победили его.

—  Вор! — кричал окровавленный немец. — Немецкий солдат воров наказывает. Сейчас тебя будем вешать, русская свинья! Тебе понравится висеть. Это весело. Подрыгаешь ножками.

Еремеев, избитый и потерявший надежду на спасение, едва переступал ногами.

—  Фёдор Иванович, стреляй! — шепнул Йоська. — Теперь пора. Товарища надо выручать. Они уж рядом, не промажешь! Что же ты не стреляешь, Федя?

—  Револьвер в песке, — шепнул Фёдор. — Заклинило барабан и курок. Не нажимается никак. Теперь пропал и Еремеев, и мы с тобой!

—  Хальт! [Стой! (нем.)] — Басинзон выскочил навстречу немцам. Один из часовых вскинул автомат.

—  Нихт шиссен! — Йоська состроил умоляющую гримасу. — Их гебе ауф. Их бин айн Гефангенер. Их верде дир хелфен, дизен Бёзевихт цу экзекютирен. Эр ист Коммунист. [Не стреляйте. Я сдаюсь. Я пленный. Я помогу вам казнить этого злодея. Он коммунист (нем.).]

Часовые переглянулись. Они были удивлены, но не утратили бдительности. Тот, что не был ранен, крикнул:

—  Айн гехорзамес Мэдхен битет унз Хилфе ан? Лег дих хин одер дайн Фатер шист! [Послушная девочка предлагает нам помощь? Ложись, или папочка выстрелит! (нем.)]

—  Нихт шиссен! [Не стреляйте! (нем.)] — Йоська поднял руки и приблизился к часовым.

—  В этих развалинах, по-видимому, ещё много гномов, — сказал раненый немец. Фёдор понял его слова. — Пусть гном и поработает. А этого пока вырубим.

Раненый немец ударил кулаком неповрежденной руки Еремеева по голове, и старшина повалился на песок, оглушенный или убитый.

—  Есть в этих домах хорошая веревка? — спросил часовой, опуская автомат. — Я слышу, ты говоришь по-немецки. Это хорошо. Нам нужна крепкая веревка. Принеси веревку, гном. Из крыши этого дома торчит бревно. Заползешь наверх, привяжешь петлю. Тогда будешь жить. И в Германию тебя отвезут, а там наградят за помощь солдатам рейха.

Немцы засмеялись, приблизились к Йоське, нависли над ним как два атланта в колоннаде Эрмитажа.

Фёдор не заметил, что сделал Йоська. Он взмахнул своими ручонками, могучие парни в серо-зеленых гимнастерках с закатанными рукавами упали на землю.

Фёдор метнулся к Басинзону, хотел ударить немца рукояткой нагана по голове, добавить, так сказать.

—  Не надо, — сказал Йоська. — Я убил их. Подними старшину. Надо уходить отсюда поскорее.

Йоська мелко дрожал. Фёдор обнял товарища за плечи, но Басинзон не шелохнулся, словно пустил через подошвы прочные корни в песок. Появились солдаты. Они подняли старшину, привели его в чувство, а Йоська всё стоял над поверженными немцами. Из остекленевших глаз его сочились слезы.

* * *

Через три дня блужданий по лесам, прибрежным тростниковым зарослям, несжатым полям, которые война оставила без жнецов-хуторян, Фёдор с товарищами встретили ещё двух отступающих.

—  Ба! знакомые все лица! — воскликнул Фёдор, положив руки на немецкий автомат, висевший у него на груди. — Товарищ Маслов!

—  Верно. Я интендант третьего ранга Маслов, а кто вы такой, товарищ лейтенант? Что-то не признаю. Разве мы знакомы?

—  Знакомы, Александр Александрович! Я Федя Романов, учитель. Помните орловские наши гулянки? Ваша рана на лбу, похоже, совсем зажила. А вот меня немного ошпарило из огнемета. Оттого и не признали.

Лицо Фёдора было неумело и неаккуратно забинтовано. Опухшие губы еле шевелились.

—  Федя, друг! — обрадовался Маслов. — Счастливая встреча. Значит, артиллерист! А меня вот по профилю снабжения мобилизовали.

Маслов указал глазами на воротник, на зеленой с красным краешком петлице виднелась одна «шпала».

—  Не возражаешь, Сан Саныч, если я продолжу командовать нашим маленьким отрядом? — спросил Фёдор. — Хоть ты по званию выше, но лучше сразу договориться. Здесь все мои бойцы. А тебя они не знают.

—  Командуй, Федя! — согласился товарищ Маслов. — А вы куда направляетесь, товарищи?

—  К своим, естественно, товарищ интендант третьего ранга, — улыбнулся Фёдор распухшими от ожога, потрескавшимися губами.

—  Это понятно, — загадочно молвил товарищ Маслов. — Только кто теперь свои? Где теперь свои?

—  Что это за пессимизм, Сан Саныч? — удивился Фёдор. — Твой спутник тоже такого мнения? Вы кто, боец?

—  Рядовой Сортавалов, — представился боец. — Я был водителем грузовика.

—  Выдайте рядовому пару баночек консервов, для него и для интенданта, — приказал Фёдор. — Они голодные. Запасы наши, товарищ Маслов, подходят к концу. Если не найдем советские войска, придется пиратствовать и мародёрить. Или с голоду умрём. Не хочется, раз уж в адском пекле уцелели. А как поживает Анна Матвеевна?

—  Аня? — переспросил товарищ Маслов. — Аня хорошо поживает. Лучше, чем мы с тобой. Я писал ей, теперь бросил это дело. Она узнала, что её дядьку Ондрия вместе с деповскими мастерскими из Белгорода эвакуировали в Тулу. Она уехала к нему подальше от войны. Бросила всё свое хозяйство, всех зверей. Я ей, конечно, денег оставил. Немного. А в Туле она подружилась с одним слесарем средних лет. Его переводили в Пермь вместе с заводом. Вот они и поженились. Представляешь? Узнал об этом совершенно случайно. Теперь она в Перми. И я уж не знаю, куда ей писать. Да и надо ли?

—  Прощай, красавица Анна?

—  Да, всё в прошлом…

—  Прощай, Дама Треф...

—  Кто?

—  Это я так, вспомнил куплеты. Темнеет. Надо выдвигаться. Кто не забыл, где гремело днём? Старшина Еремеев?

—  Я!

—  Ступай вперед, разведка!

—  Есть!

Маслов придержал Фёдора за рукав гимнастёрки и шепнул:

—  Федя, есть дельце. Постоим, перекурим?

—  Я слушаю вас, товарищ Маслов. Только не долго, чтобы не отстать от отряда.

—  Федя, — закатив глаза, начал товарищ Маслов. — Ты правильный и честный комсомолец. Я тоже коммунист честный. Три чистки прошел. Грехов у меня не нашли, а уж скребли жестко. Но бывают моменты в жизни, согласись, когда надо принимать разумное и конструктивное решение. Ты только в меня сразу не стреляй.

—  За что же вас расстреливать?

—  Я к немцам хочу.

—  Какая глупость, товарищ интендант! — возмутился Фёдор. — Это предательство родины. Хочешь, помогу: дам тебе по морде? И ты придешь в себя. Так врачи поступают с истеричками. Соскучился, должно быть, ты по отрезвляющим оплеухам тетушки Анны!

—  Ты тут бродишь по лесам, Федя, ничего не знаешь! — зашептал на ухо лейтенанту товарищ Маслов. — Половина Красной армии разбита. В плен попало столько народу, что и вообразить невозможно. Немец Ленинград окружил. Если не сдадут город, то вымрут там жители от голода. До следующей весны не дотянут. Киев взяли. Псков и Новгород взяли. И Москву златоглавую тоже оборонять некому. Такова, брат мой, правда.

—  Сан Саныч, мне кажется, что ты поменял фамилию. Ты теперь Геббельс? Я не верю тебе.

—  Уйдем к немцам, Федя, вместе со мной, да не с пустыми руками. Ты по-немецки хорошо умеешь, а я ни бум-бум. Мне трудно будет, а с тобой мы хоть в Аргентину смоемся. Там себе каждый найдет тётеньку Анютку на свой вкус, или, если ты карты уважаешь, дамочку любой масти.

—  Ты бредишь, Сан Саныч. Тебе семя в голову ударило. Понимаю. Как не понять? У Аннушки ты ежевечерне разряжал свои неутомимые яйца. Теперь не до баб, а семя-то просится на волю!

—  Выслушай меня и решай сам. — Маслов посуровел, даже голос его изменился. — Мы возили на грузовиках деньги в Киев. Зарплату в штаб фронта. Большие суммы. Но это бумага. Она цены не имеет в других краях. А не так давно (ещё не знали, что немцы кольцо скоро замкнут, но подозревали, что это вот-вот случится) мне поручили золото из Киевского госбанка вывезти в Куйбышев. Под хорошей охраной, само собой. В первой «эмке» генерал ехал, армейский интендант. Величина! Я с водителем в полуторке. В кузове железные ящики. Позади бронемашина с пулеметом. На всякий случай. Рейс секретный. Водитель не знал, что мы везём. Да и я догадался совсем недавно. Немецкие танки нас засекли на мосту через реку Псёл неподалеку от Миргорода. Хоть и двигались мы ночью с замаскированными фарами. По правде сказать, не ожидали мы, что фрицы и ночью бодрствуют. Верно, торопится, спешит немец Украину захватить, да по Москве всей силой жахнуть.

—  Кто бодрствует?

—  Фрицы… А ты и не слышал, как теперь солдатская молва немцев окрестила? Фрицы!

—  Остроумно. И где теперь это золото?

—  Мы не смогли дать задний ход. Танки наш броневик зажгли с первого залпа. Гляжу: и «эмка» — на бок, да и с моста. Я велел водителю и грузовик утопить, не дожидаясь следующего выстрела. Грузовичок в воду ухнул, мы с Сортаваловым выплыли. В кустах на берегу затаились. Немцы нас и не искали. Немцам главное — напакостить.

—  Выходит, Сортавалов не в теме?

—  Ничего этот шофер не знает. Я ему насвистел, что важные партийные документы везли, для немцев запрещённые.

—  И глубоко там? Псёл что за речка? Я, хоть и местный, да не слышал о такой.

—  Под мостом очень глубоко, — со значением поднял глаза товарищ Маслов.

—  Сортавалов выдаст, когда его — в органы на допрос.

—  А и выдаст место, что с того. Там немцы теперь стоят. Может быть, навсегда там укоренились?

—  И на что же ты надеешься, интендант?

—  Если мы с тобой раскроем тайну киевского золота немецкому командованию, Фёдор, то нам с тобой благодарность выйдет. Немцы, хоть и фашисты, но народ культурный. Отблагодарят, и мы с тобой — вольные птицы. А то ведь убьют нас на войне! Мне пожить ещё охота. А тебе, Федя?

—  Гад ты, Маслов, — гневно воскликнул Фёдор. Рот у него не открывался. Прозвучало тихо. — Трус, бабник, подлец! Таким жить на земле не надо. Но не я твой палач. Разговора не было. Выйдем к своим, сразу особистам доложишь, где и как ты золото спас от фашистов. И от наших тебе благодарность будет, может, и орден за отвагу дадут. А об Аргентине лучше забудь. Не для нас Буэнос-Айрес построили. И не надейся улизнуть. Я прикажу бойцам присматривать за тобой, беречь, как важную птицу.

—  Подумай, Федя! Я с тобой по-хорошему, по товарищески, почти по-родственному.

—  Не родственник ты мне. Нас ведь, пардон, Анна-то не обрáтила. То есть свойственниками не сделала. Я, признаюсь, тогда по пьяне чуть не натворил с ней глупостей. А уж ты, умоляю, сейчас глупостей не наделай, Сан Саныч, — грозно потребовал Фёдор. — Я вижу: у тебя пистолетик штаны оттягивает. Ты его лучше уж при мне не доставай. Не люблю!

Ещё через день оголодавшие и усталые Фёдор и его спутники были ночью остановлены автоматчиками. Солдаты охранения проводили окруженцев к командиру. Фёдор увидел на дороге танки, пушки, множество грузовиков. Днем маскировались в лесах, ночами двигались, выходя из окружения, эти большие силы, о дислокации которых не доложила авиаразведка Клейсту или Гудериану. Потерял эту армию из виду и старик Рундштедт.

—  Кто такие? — спросил окруженцев длиннолицый генерал в очках, сидевший в автомобиле, приоткрыв дверцу. Рука его держалась на перевязи. И одна нога тоже была вся в бинтах, без обуви.

—  Из окружения движутся, товарищ генерал, — сказал майор, который конвоировал разоружённых друзей Фёдора. — Это по их словам. А оружие у них и консервы — всё немецкое.

—  Лейтенант Романов, командир батареи противотанковых орудий, а это остатки расчетов, уцелевшие в сражении у хутора Дрюковщина под Лохвицами.

—  Это там убили Кирпоноса… — то ли спросил, то ли констатировал генерал тихим голосом. — Вы видели Кирпоноса, лейтенант? И что у вас с лицом?

—  Кирпоноса не видел, товарищ генерал, к началу сражения генерал-полковник Кирпонос был уже убит… А лицо? Это меня, товарищ генерал, из огнеметного танка окатили.

—  Из огнеметного? — переспросил генерал. — Вам повезло, товарищ лейтенант, что уцелели. Это редчайший случай. Я генерал-лейтенант Андрей Власов, командующий 37-й армией. Как видите, товарищ лейтенант, я тоже ранен. Ходить не могу. Но с остатками армии я не оставил надежды выйти из окружения. Товарищ майор, — обратился Власов к начальнику караула, — распорядитесь, чтобы лейтенанта перевязали, как следует, отправьте всех к артиллеристам. У нас пушки есть, а расчеты сильно поредели. Интенданта пока придайте пехотинцам. Пусть покомандует ротой. Имейте в виду, лейтенант Романов, я вас не знаю. Как только соединимся с регулярными частями Красной армии, всех окруженцев не из моей армии передам в особый отдел. Есть специальный приказ на этот счет. Желаю вам удачи! Она вам очень понадобится. Прощайте.

Генерал Власов захлопнул дверцу автомобиля. Больше его Фёдор никогда не встречал.

* * *

ИЗ ПАМЯТКИ ДЛЯ КРАСНОАРМЕЙЦЕВ
ПО БОРЬБЕ С НЕМЕЦКИМИ
ОГНЕМЕТНЫМИ ТАНКАМИ (1941-1942)

Огнемётный танк можно отличить по коротким тупым брандспойтам в правой и левой башнях, которые отличаются от пушки тем, что не имеют широких отверстий канала ствола. На некоторых огнемётных танках в задней части находятся мортирки для метания дымовых шашек, хорошо заметные издали.

Смесь хорошо горит в воздухе, развивая температуру до 600–700 градусов. Горение происходит быстро и сопровождается выделением густого чёрного дыма.

Встретив огнемётный танк противника, атакуй его с фланга, не давай ему возможности использовать огнемёты.

Старайся попасть снарядом в правую или левую башню (у основания). Это сразу приведёт к взрыву резервуаров огнемётов или испортит установку. В случае удачного попадания в брандспойт можно даже пулей испортить зажигательное приспособление в нём и обезвредить огнемётный танк.

Немецко-фашистские захватчики, стремясь сломить железную стойкость Красной Армии, вводят в действие различные новые средства борьбы. Необходимо проявлять исключительную настойчивость и военную хитрость, чтобы раскрыть коварные замыслы врага и выработать наиболее эффективные меры борьбы с ними. Тогда ставка фашистов на внезапность будет бита.

Что люди читают