Белгородская рапсодия.

Кадр из фильма
«Звёздный десант».
Оглавление.
Предисловие к публикации
в Интернете.
«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.
July 1941. The Great Patriotic War begins. Student Fyodor Romanov and his comrades are training to shoot from an anti-tank gun. The harsh sergeant Ivanov is eager to go to the front. Iosif Basinzon demonstrates karate techniques to his comrades.
«Становись! Строиться повзводно в две шеренги!»
Эти раскатистые команды стали привычны для уха Фёдора Романова уже на второй день его пребывания в учебном лагере под Алма-Атой. Он попал в этот лагерь по мобилизации. Чуть дольше месяца обучали новобранцев там, как уничтожать танки, немецкие танки.
А вот что ещё случилось в Самарканде. Не дождавшись профессора в субботу, Фёдор хотел продолжать поиски своего учителя и в воскресенье, хотя и подсказывал ему тайный страх, что Грудинина «взяли». Успел утром он обойти отделения милиции. Милиционеры приняли запрос на пропавшего человека. Чем чёрт не шутит, от ночных разбойников даже тихий Самарканд не застрахован. Фёдор и Герасимова спросил, не постеснялся, когда знаменитый реконструктор в последний раз видел старого профессора. Вечером в пятницу пили чай в гостинице. Всё начальство экспедиции и прибывшие чиновники из Ташкента праздновали близкое завершение раскопок. Черепа потомков Тимура уже упаковали и подготовили к отправке в Москву для научных исследований. В субботу же на раскопках во время извлечения останков Тимура никто не видел Грудинина, но не обратили на его отсутствие внимания, увлечённые вскрытием гробницы.
В четырнадцать часов по среднеазиатскому времени (в Москве куранты на Спасской башне пробили полдень) в воскресенье по радиотрансляции передали историческое заявление народного комиссара иностранных дел СССР, заместителя председателя Совнаркома СССР, товарища Вячеслава Молотова. Точнее, речь Молотова началась в пятнадцать минут первого по Москве. Жители Самарканда, как и прочие «грáждане и грáжданки Советского Союза» (именно с такими ударениями в этих словах Молотов обратился к жителям СССР), узнали, что началась война с Германией, названная Молотовым отечественной по аналогии с войной Российской империи с наполеоновской Францией, случившейся в 1812 году.
«Германские войска напали на нашу страну, — сообщал Молотов, — атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города: Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек».
Эх, если бы люди обладали способностью заглядывать в будущее, то лишь пожали бы плечами, услышав это поразившее всех в первые часы войны число, поскольку общее количество погибших советских людей, достигло за четыре года войны астрономической величины в двадцать семь миллионов. И только на фронтах безвозвратные потери составили одиннадцать миллионов. Количество же легко раненных, включенных в «возвратные» временные потери, морально изувеченных в немецком плену и в последующих за войной «родных» сталинских исправительных лагерях, разлучённых с родными детей, осиротевших, отставших от следующих в тыл эшелонов не поддаётся учету.
Потрясение, испытанное Фёдором, трудно с чем-либо сравнить. Так, наверное, столбенеет поселянин, вернувшийся с зимних заработков из города и не нашедший своей хаты, сгоревшей во время пьяных масленичных гуляний. Фёдор и Малик Каюмов одновременно вспомнили о проклятии могилы Тамерлана. Неужели жестокий калека с того света отомстил советским людям за то, что потревожили его полуистлевшие кости? И отомстил спустя пять веков после своей кончины!
В понедельник утром Фёдор, забывший от волнения в патриотическом пламени, вспыхнувшем в его сердце, о профессоре, и Малик отправились в горвоенкомат. Там уже выстроилась очередь негодующих приезжих, желавших встать в ряды защитников отечества. Жителей Самарканда регистрировали в райвоенкоматах.
— Вы кто? — спрашивали несколько сотрудников в военной форме, уполномоченных вести приём. — Откуда? Документы? Военная специальность?
— Петр Радебергер, — ответил стоявший несколько впереди Фёдора белобрысый парень. — Из Красноводска. Здесь на практике. Я агроном. Военная специальность — сапер.
— Немец что ли? — уточнил военный. Доброволец кивнул утвердительно.
— Немцам нельзя! — возмутился военный. — Ты что же, забыл, с кем мы воюем?
— Я антифашист, — смутился призывник. — Мои предки поселились в Красноводске в девятнадцатом веке.
— Есть указание, гражданин, — устало объяснил военный. — Поступай на работу в тылу, если тебя не отправят подальше на восток. Есть же указание! Короче, дуй в свой город и там сиди тихо! Может, твою семью и не выселят. Следующий.
Наконец, подошла очередь Фёдора.
— Фёдор Романов. Выпускник Белгородского пединститута. В Самарканде на исторических раскопках работал. Вот мой паспорт. В армии не служил.
— Ты из Белгорода? — военный взглянул на прописку в паспорте. — Далеко же тебя занесло, юноша. Образование высшее?
— Да, считайте: есть у меня образование. Диплом только не успели мне выдать.
— Образованных мы направляем в учебку под Алма-Ату. Вот тебе направление. Завтра утром к восьми прибыть должен ты на вокзал. Спросишь майора Гвоздикова. Он старший команды. Будешь артиллеристом. Фигачь снарядами фашистов, чтобы ног не унесли из нашей страны! Следующий.
Писарь, сидящий тут же за соседним столом, выдал Фёдору бумагу, вписав в бланк его паспортные данные. Фёдор дождался Малика. Того отправляли малой скоростью в Москву, где из него сделают фронтового корреспондента и кинооператора. Парни обнялись. На прощание они решили выпить по чашке чая в привычной им чайхане. Помещение опустело. Старый чайханщик объяснил, что получил распоряжение закрыть своё заведение. Власти не допускали всяких самовольных собраний и диспутов. Но по большой пиале зеленого чаю подружившиеся на раскопках молодые люди все же выпили. Мирная жизнь подошла к перерыву на схватку с врагом. Этот перерыв представлялся коротким и веселым, этакой богатырской потехой.
Малик Каюмов, конечно же, не мог предполагать, что фронтовая судьба через год приведёт его в штабную землянку к генералу Жукову. Он расскажет военачальнику о проклятии Тимура. Жуков, к удивлению Каюмова, не поднимет его на смех. Напротив, генерал доложит товарищу Сталину. Историкам, эвакуированным из Москвы в Пермь, придет правительственная телеграмма, и они быстрее ветра отвезут черепа Тимура и тимуридов обратно в Гур-Эмир. Это произойдет в середине ноября 1942 года, а 19 ноября шквал артиллерийского огня сметёт боевые порядки оккупантов вблизи Волги. Красная армия перейдет в наступление, крупные воинские объединения немцев и их союзников под командованием фельдмаршала Фридриха Паулюса окажутся в окружении. Ни одна попытка вермахта прорвать стальное кольцо под Сталинградом успехом не увенчается, и в феврале 1943 года почти сто тысяч фашистов, истощённых физически и подавленных морально, сдадутся советским победителям.
А Фёдор Романов не ожидал, конечно, что определение его в артиллеристы, отнимет у него шесть лет жизни, вычеркнет имя из документов и даже попытается выскрести любовь из сердца. После чайханы Фёдор зашел на главпочтамт. Он получил очередное авиаписьмо от Гали. Девушка сообщала, что школьная её жизнь окончена, и отец в субботу увозит её из Белгорода в Москву, откуда она, когда устроится в общежитии Института иностранных языков, обязательно ему напишет. Галя поведала также о тучах, которые сгустились над головой Веры Грудининой. Тысячу поцелуев она посылала Фёдору и сделала приписку, что заходила к дяде Ондрию, запомнила его адрес. Если что, Фёдор может получить у старого слесаря письма, которые она пошлет Фёдору на адрес его соседа.
Фёдор сжёг все письма Галины. Не для чужих они глаз. А ему предстояло суровое будущее, в котором не оставалось времени для перечитывания сантиментов и для сочинения новых куплетов рапсодии, так он думал.
* * *
Майор Сергей Сергеевич Гвоздиков, средних лет мужчина в потрепанной полевой форме с русопятым плоским лицом и с круглыми очками на остром носу, собрал команду призывников, усадил всех в вагон поезда, следующего до Алма-Аты. Майор сделал перекличку, сверился со списком, полученным из военкомата, представился новобранцам, как заместитель начальника учебных курсов и преподаватель материальной части артиллерийского вооружения. Он уведомил молодых и не очень молодых курсантов, что обучат их в течение месяца самым азам артиллерии, а конкретно, познакомят с противотанковыми орудиями, теорией баллистики и топографии. А уж практику обращения с этой премудрой техникой они обретут уже в бою. «Немец напирает», — заканчивал каждую фразу майор Гвоздиков.
В среду новобранцы прибыли в лагерь — несколько десятков палаток в степи за колючей проволокой, деревянные бараки — блокгаузы и ангары, как уважительно называли эти ветхие строения сами офицеры. В ангарах от пыли и дождя скрывали учебные образцы вооружения, иногда проводили и занятия с курсантами. А чуть в стороне от палаток были вырыты ямы нужников, стояла цистерна с водой для умывания, и под навесом длинные столы и скамьи — место приёма пищи, и рядом несколько передвижных котлов — походная кухня. С внешней от колючей проволоки стороны, в отдалении, белели домики офицеров и прочих гражданских служащих. Это был крохотный военный городок, особый мирок со своим магазинчиком, амбулаторией и номером полевой почты.
Всех вновь прибывших в тот же день помыли в походной бане, распределили по учебным взводам, выдали пилотки и солдатские ремни, переодели в новые гимнастерки, галифе и кирзовые сапоги, велели нашить черные петлицы и в них вставить скрещенные блестящие пушечки. На следующее утро курсантов построили на плацу между палатками, вынесли кумачовый флаг с облезлыми золотистыми кисточками, и всех привели к присяге, заставив повторять, что будущие артиллеристы согласны на тяготы военной жизни и клянутся не предавать родину. Потом присягнувший целовал край материи флага и возвращался в строй, пока ещё неровный и подвижный, словно полоса прибоя.
На следующий день началась строевая подготовка и, собственно говоря, военные приключения курсантов.
«Становись! Строиться повзводно в две шеренги!»
Курсанты, люди взрослые и образованные, быстро перезнакомились. Они только что позавтракали гречневой кашей с салом, запили все это варево жидким компотом из сухофруктов и по команде высыпали на плац — ровное утоптанное место между палатками.
— Я скомандовал «Становись!», цыплята! — заорал на курсантов дюжий военный с четырьмя треугольниками на петлицах, раздававший накануне форму. — Значит, должны бросить всё и строиться в ряды. Нарушителей дисциплины, кто опоздает на десять секунд, буду наказывать. Получат лентяи и разгильдяи наряд на кухню. Почистят картошечку, вымоют водичкой котлы. И сразу появится у них подтянутость и молодцеватость. Уж это вы мне поверьте, братцы! Я ваш командир, а не старая портянка. А кто не послушается, не подчинится, то теперь, после принятия присяги, цыплятки, такому смутьяну — расстрел и холмик без креста, как врагу народа. Усекли? Поняли?
Военный говорил, выделяя гласную «о», то есть с волжским акцентом, и сделал ударение на букве «я» в последнем слове.
— Старшина Иванов, — шепнул сосед Фёдора, широкоплечий казах. — Он самый здесь сердитый. Если не считать повара.
— Прекратить разговоры в строю! Я старшина Иванов, командир учебной роты, ваш инструктор по строевой и боевой подготовке, — представился военный. — Запомнить мою фамилию не трудно. На моей фамилии вся Россия держится. А вы все, цыплятки, — учебная рота, и я старшина этой роты. Портянки вам буду выдавать. А придется, то и носы подтирать. Кто не понял?
Курсанты молчали, но по рядам прошло легкое едва слышное перешептывание.
— Два раза я не повторяю, — продолжил объяснение старшина. — Не потому, что я гордый. Просто, товарищи курсанты, нет у нас времени на повторение. Потому запоминайте, не то плохо будет. Не мне, а вам в бою. Чему Суворов учил?
— Тяжело в ученье, легко в бою, — откликнулся курсант Егоров.
— Кто сказал? — грозно обвел глазами строй старшина Иванов. — Выйти из строя!
Егоров немного смутился, но делать нечего, растолкал плечом переднюю шеренгу и выступил на плац.
— Как зовут? — спросил старшина.
— Егоров, Алексей Петрович, — ответил курсант.
— Все сюда смотрим, — потребовал старшина. — Указую на ошибки этого умника, который заветы Суворова помнит. А больше ничего не знает. Сейчас узнает. Первое. По команде «выйти из строя», хлопаешь по плечу впереди стоящего, и он делает шаг вперед и вправо. Ты, Егоров, маршируешь из строя на два шага и поворачиваешься кругом через левое плечо лицом к строю. И замираешь по стойке «смирно». Ох, вы и «смирно» ещё не усвоили, цыплятки. Второе. Представляться командиру следует не именем-отчеством, чудило, а просто молодцевато выкрикнуть: «Курсант Егоров». Будешь ты, суворовец Егоров, командиром второго взвода. Завтра тебя произведут в младшие сержанты. На петлицу ленточку нашьешь и вставишь один треугольник. Что надо сказать?
Егоров, неожиданно произведенный в начальники над тридцатью сверстниками, смущенно молчал.
— Надо отвечать на похвалу начальника: «Есть!», «Так точно, товарищ старшина!» и «Служу Советскому Союзу». Поняли, цыплятки? Стань в строй, Егоров!
Над строем нестройно прокатилось разноголосое: «Так точно, товарищ старшина».
— Всем — вольно! — приказал старшина. — Это означает, что можно расслабиться и немного согнуть одну ногу в колене. Изучим устройство боевого оружия советского солдата и артиллериста опять же. Это трехлинейная винтовка. Или мосинка.
Старшина взял со стола, поставленного у флагштока с развевающимся красным знаменем, длинное ружье с коричневым прикладом и зеленоватым ремешком из толстой брезентовой ленты.
— Почему трехлинейная? — задал риторический вопрос старшина. — Потому что калибр еённый такой, точнее семь целых и шестьдесят две сотых миллиметра.
— Разрешите, товарищ старшина? — подал голос Йоська Басинзон, самый левофланговый, низкорослый, но крепенький и подвижный, словно хомячок, чернявый и с грушевидным носом курсант.
— Что вам, курсант? — удивился старшина.
— Я хочу добавить, что линия — это единица измерения длины. Пришла в Россию из Англии. Она равна одной десятой дюйма, то есть двум целым и пятидесяти четырем сотым миллиметра. Три линии как раз и дают калибр винтовки Мосина, прототипами которой в 1891 году явились магазинная бельгийская винтовка Маузера и крупнокалиберная винтовка Бердана.
— Как зовут? — изумленно спросил старшина.
— Курсант Басинзон! — отрапортовал Йоська именно так, как только что научил всех старшина.
— Назначаю вас командиром третьего взвода, курсант Басинзон, — улыбаясь, молвил старшина Иванов и погладил свои щетинистые усики. Вообще, очень напоминал этот широкоплечий волгарь писателя Максима Горького.
— Служу Советскому Союзу, товарищ старшина, — опять выкрикнул Йоська смешно скартавив «товарища» и «старшину».
— Бравый воин! Теперь не перебивать. Слушать сюда, — старшина сурово оглядел строй. — Винтовка состоит из трех частей: железяки, ремняки и деревяки.
Старшина последовательно ткнул пальцем в затвор и ствол, поднял ремень и постучал костяшкой согнутого пальца по прикладу. Из железяки стреляют. На ремняке носят. А деревякой фашиста дубасят…
Старшина использовал более грубый и непечатный глагол, чтобы усилить то действие, которое надо применять к врагам, приблизившимся на расстояние винтовочного приклада. Вообще Иванов нередко применял довольно крепкие выражения во время своих лекций, нисколько не стесняясь курсантов, многие из которых были из интеллигентных семей русскоязычных переселенцев в Среднюю Азию.
— Теперь, товарищи курсанты, освоим передвижение ползком с винтовкой за спиной.
Старшина перекинул ремень винтовки через плечо, упал на землю и пополз, почти не поднимая плечи и ягодицы, напоминая ящерицу. Через несколько секунд старшина поднялся на ноги, отряхнул пыль с колен и с гимнастерки, спросил:
— Кто смелый и повторит? Выйти из строя.
— Разрешите попробовать. Курсант Ергалиев Хамит.
Сосед Фёдора по строю вышел вперед. Старшина вручил плечистому парню винтовку. Ергалиев ловко упал на согнутые руки и быстро пополз, но поднял плечи, опирался на колени, смешно отклячив задницу.
— Зигзугом ползи, мать твою, зигзугом! — приказал старшина. — Иначе тебя пулеметом срежет неприятель. Ишь, тубарет свой выставил, балерина!
— Товарищ старшина, — подал свой скрипучий и картавый голосок Йоська Басинзон. — Правильно говорить надо «зигзагом».
— Разговорчики в строю! — рассвирепел старшина. — Кто сказал? Опять ты, Басинзон? Получи наряд вне очереди. Надо ответить: «Есть наряд вне очереди!» Понял?
— Товарищ старшина, — не утерпел Фёдор, — уверяю вас, курсант Басинзон прав. Надо говорить «зигзаг», «табурет», «коридор», а не «тубаретка» или «колидор». Это частые и случайные ошибки нашей русской речи.
— Вы, товарищ курсант, кем были на гражданке? — зловеще спросил старшина.
— Я вообще-то филолог, товарищ старшина. Курсант Романов, учитель литературы.
— Учитель? Это хорошо, что учитель. А теперь ты — г..но! Понял. За разговорчики тебе наряд вне очереди. За смелость же назначаю тебя командиром первого взвода.
— Есть наряд вне очереди. Служу Советскому Союзу!
— Легко раздавать наряды, если никто сдачи дать не может. Закон на вашей стороне, старшина, — проворчал курсант из второй шеренги.
— Ага! — обрадовался старшина Иванов. — Здесь кто-то полагает, что может дать мне сдачи? Если из вас, цыплятки, г..нюки, маменькины сыночки, найдется хоть один, который считает себя сильнее старшины Иванова, то поздравляю всех. Выходи, герой, силой померяемся.
— Воинская дисциплина не позволяет на старших руку поднимать, товарищ старшина, — сказал Ергалиев. — А то и я бы мог двинуть со злости. Но ведь подрасстрельное озорство. Запрещены драки в военное время.
— Забудем о званиях. И о времени тоже. Все свидетели, цыплятки? Я снимаю гимнастерку со знаками отличия. Нападай, Ергалиев. Я тебе не старая портянка, учти это.
— Предупреждаю, товарищ Иванов, я греческой борьбой занимаюсь, — молвил Ергалиев, снимая гимнастерку. Ростом он был со старшину, может быть, чуть легче, но не менее мускулист. Мужчины налетели друг на друга, как бойцовые петушки. Отважный казах обхватил старшину за талию, попытался поднять и, подбив ногу, уронить на лопатки, по-спортивному, по-олимпийски. Старшина был не согласен. Он сам повалился навзничь, увлекая за собой противника, извернулся, схватил кисть Ергалиева и, уже лежа, вывернул её, размыкая его захват, заводя руку ему за спину. Старшина налег на Ергалиева, скривившегося от боли, сдавил ему горло своим локтем, впечатал лицо курсанта в степную пыль.
Потом старшина встал с земли, ткнул в одного, в другого курсанта пальцем, приказал:
— Ты и ты, поднимите этого Ергалиева, отведите санитарам. Курсант упал во время занятия и вывихнул руку.
Красная сопля растеклась по верхней губе побежденного парня.
— Ну, ещё храбрецы есть? — гордо обвел взглядом ряды курсантов старшина Иванов. — Кому ещё дать нюхнуть старую портянку?
— Жёстко падать! Мы, пожалуй, поостережёмся, — сказал кто-то из курсантов, стеснительный реалист.
— Вы ж на фронт идёте, ребятки, — пояснил старшина Иванов. — Там каждая секунда — жёсткое испытание нервов, мышц, терпения, ума, навыков, сноровки, товарищества и патриотизма. Если нет желающих испытать мою силёнку, то продолжим строевую подготовку. Вот вы где у меня все!
Старшина потряс над головой сжатым кулаком, размером с голову ягненка, затем поднял с земли свою гимнастерку.
— Разрешите мне, товарищ старшина.
Из строя выступил Йоська Басинзон.
— Хлюпик! — усмехнулся старшина Иванов. — Курсанты готовьтесь ещё одного к санитарам проводить. Этого я оглушу одним ударом.
— Прекратите, товарищ старшина, — потребовал Фёдор. — Мы курсанты на боевой учебе, а не ягнята на скотобойне. Вы не имеете права унижать тех, кто слабее. На фронте оружие нас с врагом сравняет в силе и шансах умереть. А здесь вы, как более опытный боец, не должны калечить своих учеников.
— Учитель голос подал! — констатировал старшина Иванов. — Знаешь, что полагается за разговорчики в строю? Наряд тебе вне очереди.
— Есть наряд вне очереди, — послушно эхом откликнулся Фёдор. — Только прекратите экзекуцию.
— Утихни, Федя, — сказал Йоська. — Я не так прост, как кажусь на первый взгляд.
Накануне в бане Фёдор подружился с этим маленьким Йоськой. Оба они выделялись ногами, густо обросшими темным пухом, отличаясь от светлокожих среднеазиатских русских, украинцев и смуглокожих казахов. Все их однополчане не были такими волосатыми, как сатиры. Перед баней их остригли под «ноль», и оба новобранца лишились своих длинных курчавых волос. Но только на голове. Фёдор был высок, Йоська — приземист. Но он не робел и смело вступал в диспуты с другими курсантами. А Фёдор его поддерживал. И парни, как две противоположности, потянулись друг к другу. Этот Басинзон оказался виолончелистом. Любовь к музыке сблизила его с Фёдором. Его отец был дирижёром в Ташкентской филармонии, недавно сосланным в Сибирь, как сочувствующий троцкистам. Кому-то не угодил Лазарь Басинзон или ответил резко на совещании в горкоме партии. И сын его, Иосиф Лазаревич, унаследовал от отца нетерпимость к любой несправедливости или людскому равнодушию, к безалаберности и расточительству.
И вот сейчас он, Йоська, вступил в единоборство с откровенно смеющимся над ним Голиафом. Басинзон также снял гимнастерку и шагнул навстречу старшине. Строй курсантов изогнулся. Зрители обступили поединщиков полукругом.
Иванов несильно ударил его кулаком в лоб, но промахнулся. Малорослый Йоська присел. Кулак свистнул над его сизой стриженной макушкой. Старшина нанес удар левой, целясь в грудь сопернику. Йоська отбил кулак старшины ладонью, как-то по-особенному присел на широко расставленных ногах, сделал выпад под руку старшины и ударил его под дых двумя пальцами. Затем Йоська подсек ногу старшины, на мгновение потерявшего дыхание, одновременно ударив того наотмашь кулаком левой в нос. Удар он не довёл до лица соперника, однако же, старшина инстинктивно отпрянул, зацепился за ногу Йоськи и грянулся навзничь. Пытаясь сохранить равновесие, старшина махнул руками, открыл лицо, и Йоська скользнул ребром ладони старшине по горлу. Только скользнул, а старшина неподвижно растянулся на земле, моргая глазами, но лишенный дара речи.
— Ты и ты, — Йоська подражал командам старшины, указывая на ближайших к нему курсантов, — поднимите старшину, встряхните. Он сейчас придет в себя. Быть на лопатках ему не по чину.
Как и сбитый с ног старшина, весь строй лишился дара речи. Всем представилось, что они свидетели чуда. Мифический ветхозаветный Давид явился перед строем во всем своем поражающем врагов великолепии.
— Если ударить мужчину под кадык ребром ладони, — менторским тоном заметил Йоська, — можно и убить. Тут надо знать меру. Я старшину лишь оглушил для ясности. Если так же ударить женщину (у женщин, как известно, кадыка нет), то женщина только потеряет сознание. Убить женщину сложнее, чем мужчину.
Старшину поставили на ноги, помогли ему облачиться в гимнастерку.
— Товарищ старшина, — обратился к нему Йоська, — разрешите идти?
— Куда? — выдавил старшина Иванов, восстановивший свою способность говорить.
— Картошку чистить, котлы мыть, — пояснил Йоська. — Ведь вы меня сейчас накажете нарядом вне очереди?
— Ты где драться научился, курсант? — спросил Иванов.
— Хулиганы во дворе показали пару приёмчиков, товарищ старшина, — опустил глаза Йоська. — Кроме того, у меня сильные пальцы. Я же играю на виолончели.
— Врёшь ты всё, курсант Басинзон, — не поверил старшина. — Я отменяю твои наряды. За это будешь каждый вечер перед ужином обучать курсантов одному приему или стойке. А я уж отдохну, старая я портянка! Назначаю тебя не только командиром взвода, но и физруком роты. Завтра тебя произведут в сержанты. И учителю я тоже наряды отменяю. Я сегодня что-то подобрел. Всё равно завтра первый взвод в наряде. Понял, курсант Романов?
— Какая быстрая карьера! — посмеялся над Йоськой перед отбоем Фёдор. — Ты превратился в любимчика старшины Иванова. Скажи «спасибо» своим пальцам и виолончели. Как ты эту старую портянку выстирал, я и до пяти не досчитал.
Кроме Романова и Басинзона в палатке собрались повышенные в званиях новобранцы: младший сержант Лёшка Егоров, комсорг роты сержант Хамит Ергалиев с левой рукой на перевязи. Ергалиева тоже повысили. Старшина Иванов был предельно строг, даже жесток к новичкам, но чисто по-русски отходчив и великодушен.
— У такого садиста любимцем? — возмутился Йоська. — Благодарю покорно!
— Он не садист, — пояснил Егоров. — Несчастный человек. Я слышал, товарищи, он, старшина Иванов, контужен и обморожен в войне с белофиннами. Теперь он на фронт просится. Ему отказывают. Командир наших курсов, майор Лев. Фамилия говорящая. Так вот, наш командир рычит на старшину Иванова, что отправит его на фронт только в штрафбат. Если Иванов провинится или серьезно нарушит устав, то его разжалуют в рядовые и пошлют отсюда на запад. Лев этого не желает, поскольку Иванов прекрасный наставник молодежи.
— Наставил уже меня сегодня, — сказал Хамит Ергалиев, приподняв забинтованный локоть.
— Солдатская молва! — вздохнул Фёдор. — Она страшнее пистолета. Старшину, ведающего имуществом, прозвали старой портянкой, кто-то давеча в бане объяснял. Он мужик крепкий, горит душою и рвётся подвиги совершать. А ему старые портянки пересчитывать. Это страшная доля.
— Так вот оно что! — догадался Йоська. — Иванов нарочно затеял драку, чтобы его в дисциплинарном порядке на фронт отправили. Хитрец и храбрец. Только теперь он будет знать, что если еврей, то не всегда робкого десятка. Я не старая портянка, так, ребята?
Товарищи согласно закивали.
— А ты еврей? — уточнил Фёдор.
— А ты не догадался по фамилии? — вопросом на вопрос, как это принято в Одессе, ответил Басинзон.
— Я сомневался, может быть, эстонец, — объяснил Фёдор. — Эстонцев много переселилось в Среднюю Азию в конце девятнадцатого века.
— Дурачком-то не прикидывайся. Ты хоть раз видел эстонца с таким носом? — улыбнулся Йоська.
— Да уж, нос у тебя, Йоська, не эстонский, — сказал Егоров, — а, скорее, армянский. Виден издалека!
— Носами начнем мериться? — недовольно буркнул Йоська. — Вот у Феди нос греческий, правильный, бабы такие носы любят. Ещё чем предложишь помериться? До следующей бани дотерпи, мерило!
Все смущённо засмеялись.
— Ты где так драться научился? — спросил Фёдор.
— Разумеется, не у хулиганов, — ответил Йоська. — Книжку мне друзья подсунули японскую. Поверх иероглифов чернилами перевод написан. Это, сказали, кто-то из царских ещё офицеров из Маньчжурии в девятьсот шестом году привез. Описана система смертельных приемов. Джиу-джитсу называется.
— И ты нас теперь начнешь садировать по этой книжке? — спросил Ергалиев.
— Уж будь покоен, дружище, изнасилую всю роту, как бог черепаху! — развеселился Йоська.
И в последующие дни, незадолго перед ужином, Йоська строил роту на плацу, распределял высоких против высоких, низеньких против малорослых и заставлял пятнадцать минут перекидывать друг друга через плечо, наносить удары в нос и горло, блокировать такие удары и ломать друг другу руки, хотя и притворно. Только Ергалиева временно освободили от этих занятий. Но он не филонил, одной рукой мог повалить любого новобранца. Все же он «на гражданке» был борцом-разрядником. Имел все значки ГТО.
После ужина и до отбоя, то есть до десяти часов вечера у курсантов оставалось личное свободное время. Курсанты бродили по лагерю, заходили друг к другу в палатки, играли в шахматы или гоняли на плацу мяч. Некоторые выбирались и за колючку, знакомились с обитателями белых домиков, женщинами и девушками, медичками и продавщицами, перешучивались, покупали в гастрономе сгущенку. Главное, не попасться на глаза офицерам. За уход с территории лагеря полагалось наказание.
У кого-то из служащих в городке курсанты раздобыли на один вечер гитару. Фёдор до отбоя побренчал. Йоське понравилась мелодия его «Белгородской рапсодии». Начитанный Егоров критиковал стихи. Особенно последний куплет, сочиненный Фёдором в Самарканде.
Что за ангел тебя целовал среди роз
И ласкал тебя летним дождем?
Ты в грядущем ответишь на этот вопрос.
Подождём? Подождём! Подождём…
Егоров сказал:
— Удали эти строки. Упадничество. Откуда взялся ангел? А ещё атеист, комсомолец, педагог! Дырявая ты чернильница, а не педагог. Это что же, тайный воздыхатель твоей невесты? Как комсомолец и офицер ты должен дать ему по морде, а не ждать, не умолять девушку открыться и повиниться…
— Будь здесь виолончель, Федя, я бы тебе подыграл, — сказал Йоська. — Прогоним фашистов, наступит мир, встретимся и образуем дуэт. А до тех пор не тоскуй, а то у тебя нос на квинту. Опущен, значит. Это я всем прочим не музыкантам толкую.
— Трио или квартет, — пошутил Ергалиев. — Я буду бить в барабан, а Егоров посвистит на губной гармонике.
С утра курсантов повзводно разводили на занятия в блокгаузы-ангары. Изучение боевого искусства продолжалось от утренней зари до заката. Друзья встречались лишь в столовой и, собираясь в палатке в период личного времени перед сном, обменивались впечатлениями.
Майор Гвоздиков объяснил, как устроено орудие.
— Воевать будете с помощью и при посредстве этого вот устройства, — говорил он. — Называется тридцати семи миллиметровое противотанковое орудие, 1-К. Затвор горизонтальный клиновой, четверть-автомати-ческий. У таких орудий после выстрела заряжающий открывает затвор вручную, а после досылки гильзы затвор закрывается сам, то есть автоматически. Пальцы туда не суйте, отрежет. И такого умника-самореза расстреляют, как труса. Потому что немец напирает! Выпускали этот металлический агрегат на подмосковном заводе имени товарища Калинина. Потому и называется «1-К». Теперь на вооружении поставлены «сорокапятки», примерно такие же пушечки, только калибр сорок пять миллиметров. А учиться стрелять будете на этой, самой слабенькой пушчоночке.
Во время занятия с его — третьим — взводом Йоська не удержался и, рассматривая орудие, буркнул:
— Одна железяка! Не вижу я тут ни ремняки, ни деревяки.
— Кто болтает? — рассердился майор. — Если есть вопрос, подними руку, товарищ сержант.
— Товарищ майор, — вскочил Йоська с табурета. Курсанты слушали лектора, сидя на табуретках. — А есть орудия с иными затворами?
— Эта пушка немецкая, товарищи курсанты, — объяснил майор Гвоздиков, протирая чистым носовым платком свои круглые очки. — Пока мы дружили с немцами, а немцам, как вы помните, после восемнадцатого года было запрещено оружие выпускать, немцы работали в советской России. Эту пушечку тут и придумали, а наши взяли и скопировали. Немцы-гады установили самый простой затвор. А наши инженеры никак не придумают, как усовершенствовать. И теперь уже не до того. Уже выпускаются более мощные противотанковые орудия, например, наша «сорокапятка». В армиях империалистических стран, как известно, есть орудия и с полуавтоматикой. Затвор сам открывается и закрывается, только подача снаряда — вручную заряжающим. Наконец, у автоматических орудий подача снаряда производится автоматически и функции расчета сводятся к наведению орудия на цель. Такие механизмы ставят на зенитных пушках.
И закончил майор Гвоздиков свое первое занятие с курсантами следующим прогнозом:
— В конце сорокового года, товарищи, советское командование уверилось, что в армии с избытком хватает 45-мм противотанковых пушек. Планируют начать производство 57-мм пушек. Копируют с американского образца. В итоге Совет Народных Комиссаров не включил в план заказов на сорок первый год 45-мм противотанковые пушки. Вот и получается, что учимся мы на этой старой, но никем не отменённой штуковине, на фронте вас встретят, может быть, более мощные «сорокапятки», а уж гнать немцев те из вас, кто уцелеют, будут из тяжелых пушек. С чем вас всех и поздравляю!
Пока один взвод изучал устройство пушки, другой знакомили со снарядами или уязвимыми местами вражеских танков, третий занимался топографией или поднимал политическую грамотность.
Для их пушчонки изготовляли два типа боеприпасов: бронебойный и фугасный. Бронебойным можно было сокрушить любой танк с пулезащитной броней, то есть легкий танк или средний, но сбоку. Фугасные снаряды рвались, как ручные гранаты, и засыпали осколками живую силу и подвижную технику противника.
Политикой просвещал курсантов майор Лев, Константин Константинович, командир курсов, огромный и совершенно лысый солдафон. Все его лекции начинались и заканчивались ругательствами в адрес немецких оккупантов. Основная же часть занятия содержала похвалу советским солдатам, нашему оружию и мудрости товарища Сталина.
Вскоре курсанты научились стрелять из винтовки, кидать гранату (эти навыки молодые люди приобрели ещё в школе, сдавая нормы ГТО), наводить орудие на движущуюся и неподвижную цель, различать бронебойные и фугасные снаряды, выбирать на карте наиболее удобное место для расположения противотанковой батареи. Курсанты копали окопы и учились маршировать строем. С последним навыком возникла заминка.
Взводы маршировали по отдельности, и майор Лев придумал устроить соревнования по строевому пению. Предполагалось, что взводы будут выходить на стрельбище к пушке по очереди, производить выстрел настоящим снарядом по мишени — деревянному щиту на расстоянии километра — и с песней бодро возвращаться в лагерь. На плацу супруги офицеров, жившие вместе с мужьями в городке, и медицинский персонал женского пола, ради развлечения, должны тайным голосованием бюллетенями выбрать лучших певунов.
В первом взводе мог запевать Фёдор Романов. В третьем взводе профессиональный музыкант был и с абсолютным слухом — это Йоська, но голос у Йоськи напоминал карканье молодой вороны. Во втором взводе вообще никто петь особенно не любил и маршеобразных песен не знал. Лешка Егоров паниковал. Ему на ум лезли лишь старые марши времен Гражданской. Фёдор научил курсантов из второго взвода «Бригантине». Басинзон выбрал «Уверлея», а сам Фёдор разучил со своими курсантами песню английских волонтёров на стихи Киплинга. Почему-то никто не хотел исполнять нечто на подобие «Трех танкистов» или «Броня крепка, и танки наши быстры». Неловко противотанкистам танки хвалить.
Не пуская инициативу курсантов на самотек, старшина Иванов велел провести генеральную репетицию марша в своем присутствии. Сказать, что старшина дружески раскритиковал репертуар будущих офицеров, значит сфальсифицировать историю. Ругательств, которые изрыгал старшина, по всей вероятности, нет даже в словаре Даля.
Первым на плац вышел, как и полагается, первый взвод младшего сержанта Романова. Фёдор посчитал «ать, два» и запел:
«Мы выходим на рассвете,
из Сахары дует ветер,
поднимая нашу песню до небес».
И двадцать девять глоток подхватили и повторили:
«Только пыль летит над нами,
с нами бог и с нами знамя,
и тяжёлый карабин наперевес».
Отсчитав ещё два шага, Фёдор грянул:
«Командир у нас суровый,
несмотря на то, что новый.
Смерть его мы как-нибудь переживём».
Курсанты закончили дважды:
«Есть у каждого в резерве:
деньги, водка и консервы,
и могила, занесённая песком».
— Взвод, стой! — истошно заорал Иванов. — Что вы поёте? Вы меня убить хотите, мерзавцы? Какой бог? Почему командир убит? Как вы можете, советские курсанты, о водке и могилке?
— Товарищ старшина, — объяснил Фёдор. — Это песня на стихи Редьярда Киплинга. Поэт — англичанин. А Великобритания, как известно, уже давно воюет с фашистами. Политически тут всё правильно. Товарищ майор Лев учит нас на политзанятиях, что британцы хорошие.
— Хорошие? Киплинг твой когда жил? — прищурился старшина Иванов.
Фёдор благоразумно промолчал.
— Ты надеялся, Романов, что я — простой волгарь и не знаю ничего, — рассвирепел старшина. — Киплинг жил давно. И тогда англичане были плохими.
— Виноваты, товарищ старшина, исправимся! — отрапортовал Фёдор и приложил ладонь к пилотке.
— Послушаем других, товарищ сержант! — сморщился старшина и махнул рукой. — Второй взвод, шагом марш!
Бойцы младшего сержанта Егорова запели о том, что пьют они молодое, терпкое вино, поднимая бокалы за пламенных и непокорных людей. В песне звучали непонятные и несоветские слова «веселый Роджер», «Флинт», «флибустьеры». Этот номер старшина тоже забраковал.
Песню третьего взвода старшина дослушал до конца. Йоська запевал, хриплым и низким басом, а взвод подхватывал две последние строки, повторяя их. Иванов бледнел и не знал, смеяться ему или негодовать.
«Пошел купаться Уверлей, Уверлей,
Оставив дома Доротею,
На помощь пару пузырей,
На помощь пару пузырей
Берёт он, плавать не умея.
Но горек Уверлея рок. Да, рок!
Решил нырнуть он с головою,
Но голова тяжеле ног,
Но голова тяжеле ног –
Она осталась под водою…»
И далее курсанты поведали старшине о том, что жена Уверлея, чересчур нервная Доротея, окаменела, узрев ноги мужа, торчащие из воды. Так и стоит доныне скелет Доротеи на берегу заросшего ряской рокового пруда. А из воды торчат костистые пятки Уверлея.
— И как ты думаешь, сержант Басинзон, — спросил старшина, — приятно будет женам офицеров слушать и слышать, как муж утонул, а жена окаменела, то есть умерла. Разве это советский марш, советская бодрая песня? Я, товарищи курсанты, не полный идиот, не какая-нибудь портянка, я понимаю, что это шуточная весёлая песня. Но не для нашего времени и не к месту подобные шутки. Эх, отдать бы вас всех под трибунал! Да кто ж тогда фашистов бить будет? Живите пока, но песни пойте другие. А уж на фронте вам станет не до шуточек.
— А что же петь, товарищ старшина? — осведомился Фёдор. — Посоветуйте!
— Солдатушки!
— Это которые бравы ребятушки? — уточнил Фёдор.
— Знаешь же, можешь! — обрадовался старшина. — Всё себе хотите навредить, мерзавцы! Лев вас сожрал бы, если бы не старшина Иванов! Обо всем приходится думать за вас, а ведь через несколько дней вы и сами уже будете командирами, уроды! Ах вы, г..нюки!
— Мы можем исполнить марши времен Гражданской, — предложил Йоська. — «Наш бронепоезд» и все такое о «красных кавалеристах». Можем: «Нас водили в бой товарищ Сталин, первый маршал Ворошилов Клим» или «И на вражьей земле мы врага разгромим, малой кровью, могучим ударом...» Это всем известно, скучно. А такого марша, где Сталин, например, даёт приказ артиллеристам, ещё не сочинили. Хотели мы, как лучше. Что бы все удивились.
— Не надо, ребятки, никого удивлять! — страдальчески сморщился старшина. — Фашистов попробуйте удивить! Это правильный план ближайшего будущего. Хотя, если подумать, пойте, что подготовили, только скажите начальству потом, когда вас в политотдел на допрос вызовут, что это я вас тем песням научил. А мне слова запиши, Федька, я их должен вытвердить.
— Зачем, товарищ старшина? — спросил Фёдор, хотя он уже сам догадался зачем.
— Мне так надо, цыплятки мои! Повторяйте тренировочное упражнение с песней!
Старшина ссутулился и побрел в свою «командирскую» палатку.



Комментариев нет:
Отправить комментарий