пятница, 6 ноября 2026 г.

Глава 15. Покаяние

«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»

Сократ.

 


July 1943. The Battle of Kursk is starting. In the ruined bunker, Fyodor finds general  Tovstonogiy, Galina's father, mortally wounded. The general reveals a secret to Fyodor: it was he, Gala's father, who out of jealousy killed Gala's mother. And Evergreen knows this secret.


11 июля 1943 года противотанковую батарею капитана Ромова приказали переместить в тыл к Прохоровке, где в оврагах на высоте с условным названием «Плоская», зарылся штаб Пятой гвардейской танковой армии генерала Павла Ротмистрова. Сам Павел Алексеевич был в расположении танкистов, объезжал штабы корпусов. Он не отсиживался в глубоких блиндажах, уступая благоустроенные и относительно безопасные землянки особистам, связистам, политработникам, интендантам, врачам.

Этим вечером вместе с маршалом Василевским, личным представителем Сталина, Ротмистров проводил рекогносцировку и обнаружил скопление танков противника, которые двигались от станции к их штабу. Необходимо было укрепить оборону, а на следующий день после артподготовки уж бросить в бой четыре своих танковых корпуса. Это была большая сила, несмотря на то, что немецкая бронетехника превосходила советскую по дальности орудийной стрельбы и толщине брони. Зато наши танки обошли немцев в скорости и маневренности, и все командиры корпусов надеялись на победу в ближнем бою. И каждый танкист, разумеется, понимал, что уцелеет, лишь прорвавшись во фланг бронированной лавине фашистов.

Всю ночь артиллеристы Ромова совершали передислокацию, недоумевая, почему их отводят в тыл, когда противотанкисты должны быть на переднем краю, встречая фашистские машины убийственным шквалом огня и металла. Солдатская молва уже разнесла, что всей стратегической операцией по разгрому немцев на Белгородчине и Харьковщине назначен руководить сам маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков, прозванный в массах красноармейцев Генералом-Победой.

Артиллеристы не знали и не могли знать, потому что даже в штабе генерала Жадова, командующего пятой гвардейской общевойсковой армией, тоже не знали ещё, что грозная танковая дивизия «Мертвая голова» уже развернута для сокрушительного удара по советским передовым укреплениям. Эсесовцы были уверены в победе. Слишком мощные танки поступили на вооружение вермахта в 1943 году. Ничего подобного и в таких количествах в боях ещё не применяли. Артиллеристы Ромова не знали, что тяжёлые танки с черными крестами на башнях проломили первые рубежи обороны, и глубокий штабной тыл завтра уже станет передовой.

Но и немцы не знали, что батарея капитана Ромова вооружена новыми американскими противотанковыми орудиями, почти автоматическими. Бронебойные снаряды калибром в пятьдесят семь миллиметров вылетали из трехметрового ствола со скоростью восемьсот пятьдесят три метра в секунду, почти в три раза быстрее звука, и через две секунды пробивали семисантиметровую броню на расстоянии до полутора километров. Правда, лобовую броню «тигров» этот снаряд мог прогрызть лишь вблизи, почти вплотную, на дистанции сто метров. Но артиллеристы Ромова о подобных свойствах «тигриной» брони не знали, уверенные в своем ленд-лизовском вооружении…

 

6-фунтовая 57-мм противотанковая пушка. 
Англо-американская модель.

Никто ничего не знал, подтверждая гениальный афоризм Сократа. А если и знали, если догадывались, то лишь о второстепенных деталях. Только товарищ Сталин хотел знать всё, понимать общую ситуацию. Сталину доложили, что даже маршал Жуков мало что знает. Однако же вождь коммунистов помнил, что строптивый Жуков прекрасно прогнозирует и предсказывает, глубоко изучив психологию германского командования. 

Вот какой диалог состоялся между Верховным главнокомандующим и маршалом Победы в апреле 1943 года, известный по мемуарам генштабистов.

Сталин. Вы обедали, товарищ Жуков?

Жуков. Никак нет, товарищ Сталин. Я вчера вечером с аэродрома сразу в Кремль. Здесь у вас совещание шло всю ночь о слабой помощи американцев и отставании нашей промышленности от потребностей фронта. Я тоже участвовал. А сейчас уже утро. Не обедать или ужинать время, а завтракать.

Сталин. Пойдемте ко мне, товарищ Жуков. По крайней мере, попьём крепкого чаю и обсудим ситуацию под Харьковом.

Жуков. А карта у вас в кабинете есть, товарищ Сталин?

Сталин. У товарища Сталина всё есть, товарищ Жуков. Давно ждёт уполномоченный Генштаба, ответственный за данное направление боевых действий. Мы и его чаем угостим.

Жуков. Я хорошо помню положение армий противника, сложившееся после наших зимних поражений и отступлений армии Ватутина и прочих при попустительстве Василевского, который, по моей оценке, хоть и в Главном штабе, а стратегическим мышлением не обладает в должной мере. Вряд ли что-нибудь изменилось к весне.

Сталин. Верно. Разведка докладывает, что ничего не изменилось. Но можно ли верить разведке? Сколько раз и в 1942, и в начале 1943 года мы ошибались, потому что немцы подставляли нашей разведке фальшивую картину. А на счет Василевского… Партия его работой удовлетворена.

Жуков. Ошибались, потому что меня не слушали.

Сталин. Сейчас и послушаем вас, товарищ маршал. И добавлю, что начальник Генштаба маршал Василевский, Александр Михайлович, получил от партизан и разведчиков в разных странах ценные сведения о количестве и качестве германских войск, перебрасываемых из Западной Европы в район Харькова и Белгорода. Товарищ уполномоченный, дайте карту. У нас от маршала Жукова секретов нет.

(Уполномоченный генерал раздергивает шторы на стене, к которой он пришпилил булавками большую и подробную карту Средней России).

Жуков. Товарищ Сталин, на карте четко прослеживается, что под руководством коммунистической партии Красная армия отважно сражалась в конце 1942 и зимой 1943 года. Не отступили мы в районе между станциями Поныри на севере, Курск в центре, и Белгород на юге. Правда, в других местах откатились. Сдали немцам Сумы и Харьков на юге, Брянск и Орел на севере. Товарищ Сталин, что же это такое? У нас шесть с половиной миллионов солдат под ружьем, тысячи танков и орудий, а при первом же натиске немцев части отходят и отходят. Если не сказать грубее: драпают. Не боятся расстрела?

Сталин. Не кипятитесь, товарищ Жуков. Попейте чаю. У меня настоящий грузинский.

Жуков (раздражённо). За два года не научиться воевать! Смеху подобно. Ни на одного соседа на позициях положиться нельзя.

Сталин. Продолжайте о планах немцев, товарищ Жуков. Трусов и пораженцев мы наказываем сурово.

Жуков. И по заслулгам! Как видно, товарищ Сталин, образовался выступ, плотно нашпигованный нашими войсками и техникой. Немцы, разумеется, знают об этом выступе. Если они ударят с севера и юга, разгромят наши армии в районе Курска, им откроется возможность для дальнейшего движения на восток и глубокого окружения Москвы. И немцы, я уверен, не упустят этот шанс.

Сталин. Откуда вы знаете, товарищ Жуков, как будут действовать немцы? Вы, может быть, по старой памяти с Гальдером переписываетесь? (Смеется в усы, раскуривает трубку). Товарищ уполномоченный, и вы тоже попили бы чаю. Жукову слово дано.

Жуков. Я, товарищ Верховный Главнокомандующий, не знаю, как будут действовать Манштейн, Гот или Модель. Не знаю, товарищ Сталин. Разведданные поступают Василевскому. Но, из сложившейся оперативно-тактической обстановки на курском направлении, я бы на месте Манштейна действовал именно так, а не иначе. (Отпивает из стакана чай, заметно волнуется, отходит от настенной карты). Что же касается Гальдера, то мы контактировали в 1939 году совершенно официально и с вашего, товарищ Сталин, ведома, и Молотов об этом знает. Более того, Гальдер с сентября прошлого года в отставке. Фюреру он нагрубил.

Сталин. Опять вы кипятитесь! Уж и пошутить товарищу Сталину нельзя! Продолжайте, товарищ Жуков. Расскажите нам, как будут действовать немцы, если не Гальдер, то эти Готы-Модели.

Жуков. Слушаюсь. Как только просохнут поля и дороги, обмелеют степные ручьи, а это произойдет не раньше конца июня, немцы главные наступательные операции развернут против трех наших фронтов: Центрального, Воронежского и Юго-Западного.

Сталин. А вдруг ударят с севера от Ленинграда на Москву.

Жуков. Не ударят, товарищ Сталин. Оттуда не ударят. Последние силы вокруг блокированного Ленинграда немцы потратили прошлым летом, когда уничтожали нашу Вторую Ударную армию. На севере у немцев нет достаточных сил. И финны им не помогут.

Сталин. (Задумчиво). Да, Вторую Ударную мы потеряли. Это не солдаты виноваты. Бойцы сражались до последней капли крови. Бывший генерал Власов предал родину и партию. Слабым человеком он оказался, этот Власов.

Жуков. На первом этапе против курского выступа, немцы соберут все оставшиеся силы, от тринадцати до пятнадцати танковых дивизий, при поддержке авиации, которой у немцев пока ещё больше, чем у нас. Ленд-лиз запаздывает. Где хвалёные американские истребители?

Сталин. Как раз к июлю и поступят в наши авиаполки.

Жуков. Немцы ударят с такой силой, что попросту сомнут нашу курскую группировку. Да ещё я бы на их месте ударил вдоль реки Псёл на Курск с юго-запада. (Оживляется) Затем немцы зайдут во фланг и тыл Юго-Западному фронту через Валуйки. Вот тут, товарищ Сталин. (Указывает точку карандашом на штабной карте). Выйдя к Старому и Новому Осколу, противник получит оперативный простор для движения на Лиски-Воронеж-Елец. Кроме того, у нас уже не останется резервов, чтобы воспрепятствовать движению немецких танков по маршруту Раненбург-Ряжск-Рязань. Немцы обойдут Москву с юго-востока. По данным моей фронтовой разведки, против наших позиций на курском выступе немцы имеют уже около двух с половиной тысяч танков. Немцы питают надежду лишь на танки, поскольку пехота у них плохо обучена. Новобранцы.

Сталин (обращаясь к представителю Генштаба). Почему же своевременно не спрямили линию фронта?

Уполномоченный Генштаба. Виноваты, товарищ Сталин! Ждали приказ.

Сталин. Обо всём приходится думать товарищу Сталину, всё должен решать товарищ Сталин!

Уполномоченный Генштаба. Передислокация сил и средств трёх фронтов — компетенция Ставки. Мы подготовим сегодня же приказ о тактическом отступлении и доставим вам на подпись.

Жуков. Ни в коем случае этого делать нельзя, товарищ Сталин. Пусть все остаются на своих местах. Это, по моему представлению, замечательная ловушка для Манштейна. Я наконец-то смогу сбить с него спесь, если, конечно, Ставка назначит меня руководить всей стратегической операцией.

Сталин. А как назовем мы эту операцию?

Жуков. Может быть, «Огненная дуга»?

Сталин. Оставим столь пафосные слова писателям. Просто «Битва под Курском». Вы согласны, товарищ генерал?

Уполномоченный Генштаба. Согласен, товарищ Сталин. «Битва под Курском» понятнее даже в географическом плане, чем то, что предложил товарищ маршал.

Сталин. Оборонительную операцию мы оставим безымянной, зато наступательной, которая завершится разгромом немецких фашистов, есть мнение дать кодовое название «Кутузов». Не возражаете, товарищ Жуков?

Жуков. Собственно, не в названии же дело. Дайте танки, товарищ Сталин. Без танков имя или дух великого полководца нам не помогут.

Сталин. А танки армий Рыбалко и Ротмистрова в тылу. Они в составе Степного фронта, которым командует Конев. Он, помнится, ваш приятель, товарищ Жуков? (С подозрением смотрит на Жукова). Согласуйте ваши действия с Коневым, а не с товарищем Сталиным.

Жуков. Слушаюсь, товарищ Сталин.

Сталин. Приятно беседовать с вами, товарищ Жуков. Сперва вы говорите, что ничего не знаете, а потом рисуете апокалиптическую картину победы вермахта над Красной армией. А ваше мнение, товарищ генерал? Ведь вы же представляете здесь Генштаб.

Уполномоченный Генштаба. Товарищ Сталин, маршал Жуков прав. Дело трудное. Но, если мы устоим и победим, лето 1943 года станет переломным в войне. Переломным в нашу пользу.

Сталин. Товарищ Сталин никогда не сомневался в окончательной победе советского народа. Что мы можем предпринять для победы на данном этапе? Ваши предложения, товарищ Жуков…

Жуков. Надо в ближайшие два месяца поглубже окопаться, товарищ Сталин, заминировать подходы, дороги и все мосты. И как можно больше противотанкистов на передний край. Артиллерия должна остановить железную лавину фашистов. Пушки наших танков, как всем известно, не пробивают броню новых немецких танков, а пушки немецких танков броню наших танков пробивают с полутора километров. Если начнется встречное танковое сражение, это будет означать напрасную гибель наших танкистов, которые нужны для наступления на измотанных немцев ближе к осени этого года. Я предлагаю мыслить стратегически, не на день вперед или неделю, а, по крайней мере, на квартал.

Сталин. Что скажете, товарищ генерал?

Уполномоченный Генштаба. Товарищ Сталин. Мне трудно спорить с маршалом Жуковым. Окопаться, конечно, безопаснее. Но, если мыслить именно на годы вперед, то мы на данном участке фронта можем выставить против немецких двух тысяч танков более пяти тысяч наших и американских, ленд-лизовских танков, тысячи «Катюш», тысячи штурмовиков в небе. Это будет величайшее танковое сражение в истории человечества, товарищ Сталин. И тех, кто командовал победоносными войсками, вовеки не забудут народы мира.

Сталин. Хорошо, товарищ генерал, мы подумаем. (Указывает трубкой на штабного генерала). Ваш, товарищ генерал, начальник, Василевский, предлагает наступать всеми силами на юго-западе. Что скажете?

Уполномоченный Генштаба. (Вопросительно смотрит на Жукова. Пожимает плечами. Молчит).

Сталин. Я посоветуюсь с командующими фронтами, товарищами Ватутиным и Рокоссовским. Они уже готовы наступать, пока немцы не подтянули массу танков.

Жуков. А я предлагаю выждать, товарищ Сталин. В ближайшие недели наши танки, если двинутся, то увязнут в степном чернозёме. Куда нам торопиться? Лучше будет, если мы измотаем противника на нашей обороне, выбьем ему танки, а затем, введя свежие резервы, переходом в общее наступление окончательно добьём основную группировку немецких фашистов. И Киев тогда удастся освободить. Не сразу, конечно, осенью.

Сталин. Киев, Мать городов русских, надо освободить как можно скорее. Чай выпили. Отправляйтесь, товарищ Жуков в Курск, организуйте оборону. Командуйте. Берите из резерва столько противотанкистов, сколько посчитаете нужным. Ставка приказ о вашем новом назначении подготовит сегодня же. И ещё, как только узнаете что-нибудь новое и конкретное о немцах, звоните мне в любое время.

Жуков. Есть, товарищ Сталин. (Поворачивается и с едва заметной улыбкой уходит из кабинета).

* * *

Высланное вперед охранение должно было подготовить окопы для американских пушек, громоздких, тяжелых, почти полуторатонных убийц танков. Их медленно волокли упряжки в четыре лошади, поскольку грузовиков-буксировщиков или тракторов на всех напастись было невозможно. За шестью орудиями следовали снарядные двуколки. Как водится, не полный боекомплект батареи в двести сорок снарядов везли, а хотя бы по двенадцать снарядов на орудие. Успеть бы и их выпустить по врагу!

Личный состав батареи, лошади, всякий вспомогательный народец требовали и еды, и мытья, и портянок, и прочего довольствия и внимания. Коротко говоря, даже одна батарея представляла собой сложный организм: технический, биологический, информационный. А что же тогда судить об армии и, наконец, обо всех вооруженных силах? Только товарищ Сталин мог удержать в своей голове невероятно сложную картину передвижения, снабжения своих и уничтожения живой силы и техники врага, и собственные потери, которых на войне, к сожалению, не избежать. Фёдор Ромов был рад умереть за победу, ведомый мудрым Сталиным, и особенно под командованием самого Жукова. И вдруг — в тыл. Приказы не обсуждают. Связисты тянули провода, периодически созваниваясь с начальством. Не торопись выполнять приказ, знали солдаты, ибо поступит противоположная команда. На рассвете из штаба артполка поступил приказ ускорить движение, занять позиции, поскольку немцы уже рядом. Их бронированную орду громят наши летчики-штурмовики, однако же, и для артиллеристов останется работёнка, может быть, и до самой темноты. Те, кто уцелеют под молотом Тора, вспомнил Фёдор, ночью переведут дыхание.

Вместо штурмовиков с красными звездами в небе пробарражировала «рама». Германская авиаразведка. И, откуда ни возьмись, зарычали несколько «Юнкерсов» и «Хенкелей» с черными крестами на крыльях. Шли бомберы, не скрываясь, низко, вероятно, к хорошо известной цели.

—  Нас будут бомбить! — закричали обозники.

—  Воздух! — скомандовал Ромов.

Комиссара Липочкина, политрука их батареи, который рухнул рядом с ним, обхватив голову руками, Ромов успокоил:

—  Это не нас будут бомбить. Мы слишком ничтожная цель для такой атаки. Смотрите и слушайте, и можно уже продолжать движение.

Спереди, со стороны холма, раздались глухие удары, поднялись клубы дыма. Бомберы ушли. Следом за ними в небе пронеслись «Яки» с красными звездами.

—  Опоздали! — с досады плюнул Липочкин. — Опять опоздали.

—  Догонят, — предположил Ромов.

—  Так уже что-то разбомбили, сволочи, фрицы, варвары! — негодовал Липочкин.

—  Не что-то, а кого-то, товарищ батальонный комиссар, — поправил политрука Ромов. — Я даже догадываюсь, кого. Тех, кого мы должны от танков защищать.

—  Штабные блиндажи хорошо скрыты, — возразил политрук. — Не надо сеять панику, капитан! И вы всё время забываете, что теперь нет такого звания «батальонный комиссар». Я — майор.

—  Скоро увидим, кто из нас прав, товарищ майор. — Улыбка на обожжённом пунцовом лице Фёдора превращалась в чудовищный оскал.  — Плохо, если и окопы для наших «женок» пострадали. Немцы ждать не станут, пока мы окопаемся. Ускорить движение! Выкатывайте орудия на позиции! И-эх! Наши жены — пушки заряжёны!

И Ромов быстрым шагом направился к голове колонны, а за ним поспешил и Липочкин. У политрука на погонах была одна большая майорская звезда, а Ромов все ещё оставался в чине капитана. Но командиром батареи был Ромов, а маршал Жуков всегда отстаивал единоначалие в армии. Если что-нибудь случится с батареей, то спросят с капитана Ромова, а не с майора Липочкина.

—  Похоже, штаба тут уже нет! — доложил старшина Иванов. — Так как-то, товарищ капитан.

—  Да на тебя-то это не похоже, старая портянка! — воскликнул Фёдор. — Что значит «похоже»? Доложите по форме, товарищ старшина. Ты же опытный солдат, разведка, а дрожишь, запинаешься.

—  Фрицы тяжелые бомбы сбросили, ни одного блиндажа мы найти не можем! Штаб армии перебили! Невиданное дело…

—  А где же люди? — вмешался Липочкин. — В штабе армии служат старшие офицеры и генералы.

—  Вот и достойная цель для «Хенкелей» нашлась, Евгений Петрович. Я же вас предупреждал. Чисто сработано. И как немцы узнали, где наши штабисты укрываются? Может, радиосигналы запеленговали?

—  Да за такие слова, товарищ капитан, — возмутился Липочкин, — вас бы и разжаловать следовало. «Достойная цель». Да ещё и при подчиненных позволяете себе подобные шуточки.

—  О чинах и политической грамотности, давайте после боя судачить, замполит, — примирительно сказал Ромов. — Пойдемте лучше в земле покопаемся. Может быть, отроем какого-нибудь генерала и ордена получим. Хотя из земли ордена нам с вами не откопать. Там они не растут, ордена-то, не трюфели! Всем расчётам выделить двух бойцов с лопатками и — за мной, за старшиной Ивановым. Он, разведчик, покажет, где были блиндажи. Откопать всех, вытащить, хотя бы и трупы уже они, но воинские почести никто не отменял.

—  А где же, по-вашему, товарищ Ромов, произрастают награды? — язвительным тоном осведомился Липочкин. В мирной жизни он был редактором районной газеты и любил полную ясность в любой фразе или ответе.

—  А вот когда наши «жёнки» заговорят, — сурово молвил Ромов, — я покажу вам, майор, ту пажить, где колосятся «золотые звезды». И твоя, и моя, если доживем до заката.

Спустя короткое время бойцы разгребли обугленные исковерканные перекрытия блиндажей, в боковых ответвлениях, в пещерках, обнаружили заживо погребенных, погибших и живых, контуженных, оглушенных, окровавленных, но дышащих и стонущих. И все — старшие офицеры, даже генералы. Ромов и Липочкин помогали вытаскивать пострадавших от бомбежки. Ромов приказал созвониться с медициной, чтобы прислали срочно повозки для высокопоставленных пострадавших.

В одной полуразрушенной землянке рядом с разбитыми рациями, тлеющими бумагами и рассыпанным оружием, Ромов увидел, посветив фонариком, упавшего навзничь офицера. Приглядевшись, Фёдор обомлел. Это был отец Гали, генерал госбезопасности Товстоногий. Вероятно, он служил в штабе Ротмистрова или надзирал за одним из танковых корпусов этой бронированной армии. И вот, пострадав под бомбежкой, оказался по соседству с Фёдором. Правду говорят, что мир тесен, и если гора с горой не сходятся, то человек с человеком обязательно встретятся. А уж суетный фронтовой мир гораздо теснее ленивой жизни без войны.

—  Погодите, ребята, я сам тут… — приказал Ромов столпившимся за его спиной бойцам. — Майор Липочкин, командуйте спасением прочих засыпанных!

—  Товарищ генерал! — крикнул Фёдор в ухо лежащему. — Вы живы? Ранены? Вроде дышите! Говорить можете? Это я, Федя, учитель вашей Гали. Помните меня?

«Вот так встреча, — подумалось. — К добру ли? Не похоже!»

—  Кто здесь? — простонал генерал и назвал несколько фамилий, вероятно, своих подчиненных, ещё не найденных копателями Ромова.

—  Здесь я, Федя! — снова наклонился к самому уху Товстоногого Фёдор. — Студент Романов… Не узнаёте?

—  В форме трудно тебя узнать, хлопец! — отчетливее сказал генерал. — Значит, я уже на том свете? Вот, где свидеться довелось! А тебе харю перекосило почему? Черти поджарить успели?

—  Вы живы, товарищ генерал! Мы пока ещё на этом свете…

—  Так ведь ты ж, студент, погиб. Галя мне гуторила, что и похоронка на тебя пришла. Выходит, врёт почта полевая?

—  Неразбериха вышла. Я был ранен, обгорел. Другой Романов умер, товарищ генерал, а сообщили в Белгород. Давайте выбираться из этого подземелья, а то батарейка в фонарике сядет. Американские батарейки теперь — большая редкость. Если ранены, то мы вас вылечим. Уж я-то знаю. Советские военные врачи чудеса творят. Любую газету почитайте.

—  Нет, я здесь останусь. Мне околеть давно пора!

—  Нельзя так говорить, товарищ генерал, — возразил Фёдор. — Вы на вид вполне здоровый человек. Ещё будем вместе бить фашистов…

—  То-то, что на вид! — передразнил Товстоногий Фёдора. — В ногах у меня гангрена. Сгнили ноги от сидячей работы. Не сегодня-завтра их отрежут, ноги-то мои. Печень вся в циррозе, медик ты хренов, от того, что водкой я нервы успокаивал. Часто нервничал, сильно успокаивал. Ты приглядись, хотя темно тут, у меня же все глаза пожелтели. Заметил?

—  Это ещё не смертельно, товарищ генерал. На всякий цирроз свой «Нарзан» найдётся.

—  Взрывом меня прихлопнуло, студент! Спиной я на бревно налетел. Сломал я спину. Ни ног, ни рук не чую. Только что языком молоть ещё способен.

Фёдор попробовал сдвинуть грузное тело генерала, и оно показалось ему ватным, но очень тяжелым и совершенно безжизненным.

—  Боль я уже не чую, и это дурной сигнал, — прохрипел генерал. — А ведь есть бог-то, юноша, есть! Кто тебе приказал сюда идти? Штаб дивизии? Нет — бог! Кто послал «Юнкерсы», чтобы меня туто-тко прикончить? Скажешь, немецкий командующий, обергруппенфюрер СС Пауль Хауссер? А вот и нет. Это божья кара мне за все грехи. Теперь настал час признаваться, что грешил я и против совести, и против людей. Но бог, хоть и строг, он и милосерден! Таких добрых людей нет. Он мне позволил заслужить облегчение, ОН! Без покаяния не умру.

—  Что я могу сделать для вас, Степан Афанасьевич? — Фёдор понял, что матерый чекист, действительно, умирает, иначе бы он, опытный интриган, никогда не разоткровенничался.

—  Слухай сюды, хлопец! — генерал тяжко вздохнул, облизал пересохшие губы. — Ты хоть и не ксёндз, не поп, и даже не раввин, но не чужой мне. Моей Гали ты чоловик, я знаю, не журысь… Это бог привел тебя сюда, чтобы мне не гнить под землей бессовестному. Слухай, висповидаюсь тоби [исповедуюсь тебе (укр.)].

Товстоногий закатил глаза. Фёдор подумал, что генерал умер, но каменный организм Степана Панасовича не желал расставаться с жизнью. Генерал собрался с силами, глянул ясно и строго и рассказал Фёдору трагическую историю своей любви и ненависти.

«То ж я и убил неньку Галочки моей, хлопец, я и есть главный злодей. Тебя бог сохранит от фашистской пули, я в то верую, и ты всё откроешь моей донюшке. Пусть она меня, покойника, судит, простит. Может, с адской сковородки меня тогда и ссадят».

Генерал засмеялся сухо и коротко, словно ворон каркнул, и, набравшись сил, продолжал своё повествование.

«В двадцатом году прибился я к Конармии. На Кавказе воевали, потом громили махновцев, а из Умани двинулись уж в Польшу. Захватили одно поместье. Доныне понять не могу, почему хозяева не сбежали. Не успели собрать манатки? Правда, и мы тогда лихо наступали, шли быстро, миста не успевали запомнить. Пана тамошнего, само-собой, зарубили. И хозяйку застрелили, ведь она в нас целилась из мужнина ружья, стерва. Челяди и батракам ихним, понятно, дали волю. Они и разбежались. Наши хлопцы кое-что прибрали себе на память, сувениры. Кто картинку со стены содрал да из рамки вырезал, кто безделицу якую с хозяйского столика у зеркала, где панна, видимо, ещё утром прихорашивалась.

А я забрал Стасю. Очень мне глянулась дивчина. Комполка нас тут же и расписал, по-старинному — обвенчал. Мы, конармейцы, без закона никого не снасильничали. Ты буржуйским наветам не верь. Стася тогда была юница, как Галя, когда с тобой подружила, и меня никогда не любила, не полюбила, но подчинилась мне, а вот первенца нашего выкинула. Галя-то родилась, как сам понимаешь, в двадцать третьем, второй наш и последний ребенок. Я ж о главном забуваю тоби сказаты. Жена моя, как выяснилось вскоре, — младшая дочь графа Чиньского, богатейшего из польских магнатов, — Станислава Леопольдовна Чиньская. И Галя, живи она не у нас, а где-нибудь на Западе, считалась бы завидной невестой с миллионами».

Генерал застыл на полуслове и заплакал. Фёдор своим несвежим носовым платком стёр ему слезу со щеки.

«В тридцатом меня перевели в Туркестан против басмачей командиром кавалерийского эскадрона. После польской войны я окончил-таки курсы красных командиров, однако, то-сё, может, и из-за Стаси, классово далёкой иностранки, меня не продвигали по службе. А тут такая славная возможность отличиться. Поступил служить в ЧОН. Ты, конечно, знаешь, что это были за части особого назначения? Стасю взял, понятное дело, с собой, а дочь мы оставили в Малиновке под Винницей у Параси Никаноровны, нэньки моей. Там хоть начальная школа. А в песках Кара-Кумов, в кишлаках только казармы да конюшни. Дивчинке [девочке (укр.)] там нельзя.

Часть наша была маленькая, подвижная, гонялись за басмачами, брали и дехкан заложниками, как и полагалось тогда. Командовал всеми из царских ещё кадров офицер, военная косточка. Комиссарил рабочий с Путиловского, ленинградец, ничего в военном деле не смыслил. Командиром первого эскадрона был американец Игорь Эвергрин. Я вторым эскадроном командовал, а третьим — чех, из пленных австрияков, но коммунист, Швейцер. Вот такой загин [военный отряд (укр.)] у нас сложился: американец, чех да хохол.

Стася будинок [дом (укр.)] держать не умела, плохая была хозяйка, зато гарно спивала [красиво пела (укр.)], и на гитаре могла, и на пианино. Мамо моя невестку терпеть не могла, хотя мы в Малиновке почти и не гостевали. А вот Игорь и Томаш влюбились в Стасю, как гимназисты. Где-то даже в пустыне находили цветы и приносили ей. Думаешь, мне нравилось это дело? Гордился красавицей? Таки нет! Только уж мы тут начистоту, как перед вечностью. Клянусь, Стася мне поводов для ревности не давала. Гордая была полячка, как Марина Мнишек, дворянская кровь. И Галя — её реинкарнация. Так ведь ученые чудаки гуторят?

Слухай дальше, хлопец, что было. Томаш таки нашел, чем улестить мою Стасю. Хитрая гадюка, хоть и коммунист, или бес ему нашептал, только уговорил он мою дружинку [супругу (укр.)] уйти в Персию, а оттуда перебраться в Европу. С ним вдвоем. Швейцер сильный был мужик, как говорится, подковы гнул, но похудел от душевных переживаний. Спятил совсем Томаш, мы заметили, бледный стал, а из глаз его ненависть в нас сверкала. Классика, студент! Ты ж, учитель, Гоголя читал. И опять полячка во всем виноватая! Я б и не поверил, не случись то со мной. И ты верь. Перед кончиной никто не брешет. Навищо вмыраючому брехаты? [Зачем умирающему врать? (укр.)]

И предал Томаш нас, своих товарищей по оружию, стакнулся с басмачами. Уговорились они, что нукеры одного из хивинцев, Данияр-хана, нападут в ночь, когда в караул поставят бойцов Швейцера. Джигиты заложников хотели освободить, как по их вере следовало. А наше командование надеялось заманить в ловушку Данияр-хана. У пулеметов не смыкали глаз бойцы. А Швейцер как-то своих чоновцев подпоил или усыпил, сволочь.

С вечера заприметил я, что Стася сама не своя. Хоть и аристократка, но волновалась, может, переживала, сумеет ли потом через «Красный крест» свою дочку из Союза выцарапать? А ночью глядь — прыснула из дома моя Стася. Я — за ней, взревновал, саблю не забыл. Тут шум, басмачи кругом, стрельба. Я — в конюшню, вестовой следом. Впотьмах не разглядел я — услышал, что два оседланных коня храпят, уздечками позванивают, а рядом с конями, я почувствовал, Стася целует Томаша. Да так целует, как меня никогда не целовала. Верно, давали они в тот миг друг другу клятву преданности до гроба. И сдержали, надо подчеркнуть. Прямо в деннике на ясли с сеном усадил мою Стасю Томаш и … Да ещё и ворковали «голубки влюбленные». Нашли время и место! Точно скажу: с розуму скакнули [cошли с ума (укр.)]. И я вслед за ними. Закипела во мне кровь, а в конюшне лишь коптилка, ни зги не видать. А попал, почти не целясь. Я шашкой маханул и разом их обоих умертвил. Сталь в руке я держал кавказскую, гурду [гурда — кавказская шашка из высокоуглеродистой стали]. Людские кости ей — бумага.

Оглянулся: в дверях мой вестовой, маузер выронил, ладонями рот прихватил. Так струхнул. А такой сорванец был! В степи ничего не боялся, а тут оторопел. А за его спиной уж Игорь маячит с фонарем. Бросил я шашку, думал, арестуют, в трибунал меня отведут. На всё готов был, но не ожидал того, что приключилось.

Втолкнул Эвергрин вестового внутрь и выстрелил ему между лопаток. И быстро так потом всё вин зробив [он сделал (укр.)]. Я ещё не успел кровь с шашки отереть, а Игорь притягнул из закута для пленных двух дехкан полуживых и у ног мертвой Стаси их пристрелил тотчас же. Вложил одному в руку трофейный наган. Сам-то Игорь из нагана тоже стрелял. Рядом с другим кинул какой-то палаш, так чтобы он в крови убитых мною замарался. И побежал с криком: «Сюда! На помощь! Тревога! Help! Alarm!» — так у них, американцев, тревогу объявляют, — остальных заложников убивать. У нас приказ был, если басмачи наскакивают, то и заложникам — крышка. Оттого хивинцы нас и не трогали, пока мы в кишлаке стояли. А какая может быть ещё тревога, если ночь, кругом не понять кто, басмачи ли, свои ли полуодетые из винтовок палят кто куда?

Командира нашего отряда тяжело тогда ранили, и в тыл его отправили без сознания. От басмачей отбились. Хотя я, верь — не верь, а смерти в том ночном бою искал. Рубился с хивинцами, шашку не берёг, затупил бы. Но гурда не тупится. Лишь щербится, если на хорошую сталь врага приложится.

Игорь после бумагу сочинил. Если бы командир оставался в строю, боюсь, не прокатила бы та бумага. Комиссар же обрадовался, что все его подчиненные героями выглядят. Хотел сохранить лицо перед областным партийным начальством, подмахнул наши рапорта. Мол, заложники как-то освободились, хотели сбежать, да командир третьего эскадрона Томаш Швейцер, караульный в ту ночь, им самоотверженно помешал. Вот дехкане и зарубили его и молодую супругу командира второго взвода, и вестового застрелили. Лошадей-то Игорь распряг и баулы с припасами, что Стася в дорогу тайно собрала, тоже где-то заховал.

Спросишь, как же я узнал про Персию? Это уж спустя время мы одного хивинца из тогдашних заговорщиков схватили. Он по-русски умел. Это с ним Швейцер сговаривался, деньги сулил, чтобы через горы до Персии довел. Я ж тебе уж открыл, кто была Стася, денег у неё было багато, хоть и не здесь. Самого хана хивинского могла с потрохами купить.

Только Игорь на том допросе присутствовал. И только он один знает мою кровавую тайну. Он того басмача, когда дурень начал вдруг о Швейцере и о Стасе гуторить, может, меня хотел разжалобить, взял за ворот халата, вывел из казармы и пулю ему в сердце пустил. Война же была тогда, хоть и не объявленная. А вернулся через минуту и сказал по-своему, и я тут же запомнил, как видишь, до гробовой доски: «A close mouth catches no flies» [Закрытым ртом не ловят мух (англ.)].

И ты, хлопец, помни: в рот, закрытый глухо, не залетит муха! Как это верно! Только совесть угрызает молчуна. А вот раскрыл я рот, и легче мне на сердце. И ты открой всё, что услышал сейчас, лишь моей Июльке, а уж она пусть сама решает, хорошим я был для неё батьком или злодеем. Умоли, чтобы простила она меня, несчастного, неотёсанного мужика. Тебя-то она послухает».

Генерал замолчал. Сверху кто-то крикнул, что носилки уже готовы, надо генерала отнести к санитарным повозкам. Фёдор не ответил, лишь тихо спросил Товстоногого:

—  Вы могли бы и этого Эвергрина убрать. Не пробовали сразу-то, в кишлаке?

—  Намеревался, — после некоторого раздумья прохрипел Степан Панасович. — И в мыслях грешил. Да опамятовался. И за что же его убивать, Игоря-то Джоржевича? Ведь он же мне помог. Соучастник. А без него я бы точно погорел. Разве смог бы я своего вестового так укокошить? А может, это и лучше было б для всех, чтобы меня тогда же и в расход пустили? Нет человека, не будет и беды от него.

Генерал тяжело захрипел, закашлялся, харкнул кровью, но нашел ещё горсть жизни продолжить свое покаяние:

—  Пути наши с Эвергрином разошлись надолго. Меня, наконец, продвинули по службе, а он где-то по заграницам странствовал. И вновь объявился, лишь когда Июлька раскашлялась. Доктора руки разводили, плечами пожимали, я сходил с ума второй раз в жизни. Он-то и упёк доню мою на год в Крым. И мне он поставил условие. Раз Галя так похожа на свою мать, которую «зарубили басмачи», и которую он любил, может быть, сильнее даже, чем Швейцер, то Галя должна стать его женой. Иначе и мне, и Гале солоно придется. Он, будто бы какие-то бумаги с той, хивинской нашей, эпопеи сохранил запрятанными у надежных людей. И помнит он, где баулы Стаськины он схоронил. Признался, что меня он побаивался все эти годы. И правильно делал. Мы побратались с ним, и теперь он — мой зять. Тоби видомо? [Ты это знаешь? (укр.)].

—  Я обязан доставить вас в медсанбат, Степан Афанасьевич!

—  Не замай меня, хлопец. Я уж тела своего не чую. Рядом смерть. И я тому рад. Ты даже представить не можешь, как я рад. Июлька теперь сможет освободиться от того ярма, которое мы с Игорем на её плечи и душу взвалили. Но уж и ты её не покидай. Прости ей, что спала она с генералом. Ведь ей сказали, что ты, Федя, — Товстоногий впервые назвал его по имени, — пал смертью храбрых. Тебя она не разлюбила. Я знаю.

Генерал вдруг выпучил глаза, будто бы чего-то испугался, захрипел из последних сил:

—  Туто Стасю! Я йду до тоби, Стасю! [Здесь Стася! Я иду к тебе, Стася! (укр.)]

Веки генерала сомкнулись. Грудь его почти не колыхалась. Фёдор приподнял голову умирающего и приказал:

—  Бойцы, выносите генерала!

В несколько рук артиллеристы извлекли из обвалившегося блиндажа генерала Товстоногого, кое-как смахнули песок и глину с его посиневшего лица, положили на носилки, а носилки, в свою очередь, на снарядную двуколку. В медсанбате констатировали смерть генерала Товстоногого от контузии и внутреннего кровотечения после бомбежки.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Что люди читают