Белгородская рапсодия.

на границе.
==============
Оглавление.
Предисловие к публикации
в Интернете.
«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.
May 1945. The world war is coming to an end. Fedor, fearing that sergeant Ivanov might reveal the secret of his new last name, kills the sergeant.
Девятое мая 1945 года артиллерийский полк, в котором служил капитан Ромов, встретил в пригороде Шауляя, в безопасном тылу, куда их передислоцировали в конце апреля из взятого штурмом Кенигсберга, возможно, в преддверии демобилизации. Известие о Победе обрушилось на всех, как весенняя гроза, весёлым очистительным ливнем. Построились побатарейно, стреляли в воздух из всех автоматов и карабинов, и даже холостыми из пушек. Ликовали. Больше крови не будет. Вечером все, кто не в карауле, перепились. Офицеры — трофейным шнапсом, рядовой состав — спиртом из разбитой снарядами победителей аптеки. Капитан Ромов аккомпанировал на гитаре и подсвистывал товарищам, певшим патриотические песни. Сам Фёдор зарекся петь, ведь он не знал, какие песни любил Фёдор Ромов. Капитан Иртеньев брал аккорды на рояле, который выволокли на двор из обгоревшего дома, по-видимому, богатого. Он, интеллигент, на гражданке — учитель пения, исполнил «В лесу прифронтовом» и «Сказки венского леса». Офицеры танцевали вальс, кружились мужик с мужиком, поскольку среди артиллеристов женщин не было, а приглашать из ближайшего медсанбата медичек было неловко. Там шло свое торжество. Выздоравливающие раненые нуждались в особом внимании. Дважды зачитывал подполковник Липочкин, достигший уровня замполита полка, приказ и обращение Правительства к народу-победителю.
А утром десятого мая полк был поднят по тревоге. Командир полка, майор Леонидов, собрал всех офицеров в штабном домике и проинформировал, что все силы в Прибалтике командование бросает на ликвидацию Курляндской группировки фашистов, которые почему-то отказались сдаваться. Или не отказались сдаваться, но медлят с решением, кто вправе подписывать их капитуляцию. Всем рядовым, сержантам и офицерам взять лишь стрелковое вооружение. Пушки оставить. И как можно быстрее двинуться на север к берегу Балтики, к Лиепае.
— Как же без орудий, товарищ майор? — уточнил капитан Ромов. — Где немцы, там и танки.
— Танки есть, — усмехнулся Леонидов, — бензина у них нет. Да и сопротивляться, я надеюсь, как разумные и цивилизованные люди, эти воины не станут. Эсесовцев, если наткнемся, гранатами закидаем. Понятно? Ещё вопросы есть? Тогда все — на грузовики, и через полчаса выступаем. Оставить лишь караульный взвод.
Майор Леонидов был совсем ещё молодым офицером, из тех, кого отцы-генералы старались продвинуть повыше в военной иерархии. Пока не стихла канонада, пока лилась кровь, сделать это было нетрудно. А воцарится мир, тут уж пенсию старшего офицера как нажить? И вот необстрелянного Леонидова, вчерашнего штабного, поставили командовать запылёнными и прокопчёнными в пороховом дыму артиллеристами. Все надеялись, что ненадолго, надеялись на демобилизацию после капитуляции Германии, мечтали разъехаться по своим городам и весям уже летом 1945 года. А тут снова в бой? Как не хочется! Но приказы не обсуждают. Их исполняют.
Начался последний бой последней мировой войны. Последний на Западном театре военных действий. Никто из артиллеристов ещё не знал, да и не могли они знать, что вместо демобилизации погрузят их полк в теплушки, орудия на платформы и скорым ходом отправят в Монголию. А оттуда ещё дальше на восток. Потому что товарищ Сталин ещё в Ялте в 1944 году обещал господам из Америки и Англии, что русские нападут на японцев, всю войну сохранявших по отношению к СССР выжидательную неподвижность своей многочисленной континентальной Квантунской армии.
Война, оказывается, не закончилась восьмого мая подписанием главного документа о мире маршалом Жуковым. Кровопролитие завершится лишь тогда, когда этого захочет товарищ Сталин.
Будут под ружьем до середины 1946 года советские солдаты в Иране, будут сражаться советские летчики в корейском небе до пятидесятых годов, будут давить врагов советской власти танки с красными звездочками в 1956 году в Будапеште и в 1968 году в Праге. Умрет Сталин, его перестанут величать и превозносить, как несравненного стратега, и настоящий военный гений, маршал Жуков, тихо уйдет из жизни в 1974 году, униженный и удаленный от общества кремлевскими заправилами, а всё продолжат нависать над Западной Европой советские танковые армии и ракеты с ядерными боеголовками, расквартированные в Восточной Германии, Польше, Чехословакии и Венгрии. И даже в восьмидесятые годы двадцатого столетия найдутся уголки на Земном шаре, где прольётся кровь русских людей, украинцев, белорусов, казахов — всех, воюющих под красным знаменем за освобождение мирового пролетариата от гнёта капитала. Разве могли об этом думать бойцы, которым приказали вступить в последний, нелепый и никому не нужный бой уже после объявления мира?
Капитан Ромов не догадывался, что «провоюет» до лета 1947 года, замещая майора Леонидова, до тех пор, пока не прикажут ему передать всё вооружение полка дружественным китайским коммунистам, в свою очередь, поддержавшим коммунистов из Северной Кореи.
Майор Леонидов не мог вообразить, что, останься он в марте 1945 года капитаном в штабе армии, мелким порученцем у маршалов, он бы возвратился в свой Физико-технический институт в Ленинграде уже осенью 1945 года. А так, в реальности, будучи на полковничьей должности командира артиллерийского полка, и в скором времени готовый пришпилить к погонам три большие звезды, 12 августа 1945 года на подступах к Долоннору осколок мины, выпущенной из укреплений войск марионеточного государства Маньчжоу-Го, которым командовал князь Де Ван, вонзится ему в живот, прошьет кишки и застрянет в позвоночнике. И он, Андрюшка Леонидов, талантливый физик-ядерщик, не касавшийся ещё женщины, если не считать довоенные танцульки на «пионерском» расстоянии в студенческом общежитии, отдаст богу душу на следующий день, накачанный морфием ради избавления от невыносимой боли. И в этот же день, ровно через неделю после атомного взрыва над Нагасаки, император Японии согласится начать мирные переговоры с неприятелем, а японцы и маньчжурцы побросают оружие и побегут в плен к монголам и советским победителям. Всего одного дня не хватило Андрею Леонидову, чтоб вернуться в мирную жизнь с орденами на кителе, увенчанному лаврами триумфатора. Похоронили его на военном кладбище в Долонноре.
* * *
Все подчиненные майора Леонидова и капитана Ромова надеялись остаться в живых. Умирать всегда не очень приятно. Если рядом то справа, то слева гибнут товарищи, встретить свою смерть не так обидно. И особенно досадно быть убитым или искалеченным, когда повсюду празднуют победу и замирение. Но бой предстоял нешуточный.
Впоследствии открылось, что так называемая Курляндская группировка, окопавшаяся в Литве и Латвии на побережье Балтийского моря — это остатки некогда грозной группы армий «Север», три года терзавшей блокадой Ленинград, потопившей множество кораблей, уходивших ночью 28 августа 1941 года из Таллина в Кронштадт, загнавшей в Тоснинские болота Вторую Ударную армию, которой командовал прежний любимец Сталина интеллигентный генерал-лейтенант Андрей Власов, ставший именем нарицательным, как изменник, трус и мерзавец.
В 1944 году группа армий «Север» медленно и в полном порядке откатывалась на запад, планируя в апреле 1945 года водным путем из Либавы переправиться на родину в Германию. Сталин несколько раз приказывал смести с лица земли немцев на Балтике. Ничего не получалось. Немцы ушли из Риги, но потом так яростно защищались, что советские маршалы решили оставить их до лучших времен в покое, изредка атакуя. Взять их измором. Ударили в декабре 1944 года и потеряли 40 тысяч солдат и 541 танк. В январе 1945 года 1-й Прибалтийский фронт силами 6-й гвардейской и 51-й армий начал наступательную операцию, целью которой было перерезать железнодорожные линии, ведущие к Либаве (Лиепае), являвшиеся основными коммуникациями Южно-Лиепайской группировки, не допуская её отхода в порт Лиепая. Ликвидировать группировку противника и перерезать железнодорожные линии не удалось. К исходу месяца войска фронта, понеся ощутимые потери, прекратили наступление и приступили к закреплению позиций на достигнутых рубежах.
Маршал Говоров приказал выжидать, не тратить понапрасну силы и средства. Леонид Александрович Говоров (из вятских крестьян, в младшие офицеры произведён ещё при царе) был интеллигентным маршалом. Он переживал за будущее страны и не хотел понапрасну проливать солдатскую кровь. Войска, которыми он командовал, полностью окружили «курляндцев», зарывшихся в прибалтийские дюны. Лишь несколько эсесовских дивизий прорвались в Померанию на защиту Берлина, где и полегли бесславно.
Наконец, Говоров понял, что дальнейшее ожидание «у моря погоды» будет напоминать трусость, и 7 мая он, узнав о победоносном завершении Берлинской операции и капитуляции Германии, направил командованию «курляндцев» ультиматум: сложить оружие в течение двадцати четырех часов.
Начальник штаба 126-й пехотной дивизии вермахта подполковник Циммер поздним вечером 7 мая был вызван на совещании в штаб 1-го армейского корпуса. Всем собравшимся сообщили, что Германия капитулировала на всех фронтах. Это была так называемая предварительная капитуляция, подписанная в Реймсе без русских, и маршал Жуков её не признал, но в Курляндии о том не знали, верили, что Третьему рейху капут. Офицеры решили, что в Курляндии также надлежит немедленно прекратить всякие военные действия. Однако, во избежание волнений в частях, раз «большевики» не атакуют, то это сообщение пока не передавать в войска. «Сидим тихо! В нашем котле пока ещё вода не закипает!» — распорядился командир корпуса генерал-лейтенант Фишер.
Напрасная предосторожность. Советские самолеты разбросали по всему побережью листовки на немецком языке, в которых предлагалось сложить оружие и разойтись по домам, поскольку рейха, который бы стоило защищать, уже нет. И Гитлера (фюрера нации) нет тоже.
Немцам оставляли надежду избежать позорного плена. «Курляндцы» всем сердцем стремились на родину. В апреле из-за острейшего дефицита горючего тяжелые крейсера «Принц Евгений» и «Лютцов» были отправлены в Свинемюнде. Ранее на запад ушли «Адмирал Хиппер» и «Лейпциг», переполненные беженцами. По их примеру несколько десятков тысяч солдат и беженцы погрузились 9 мая на боевые корабли и баржи, и караван вышел в Балтику в сторону Свинемюнде и дальше в Киль, пока ещё не занятый союзниками Сталина.
Моряки на тяжелом крейсере «Адмирал Хиппер» не могли предполагать, что благополучно добравшись до Киля, поставив в док свой прославленный корабль, участвовавший почти во всех морских сражениях Второй мировой войны, в том числе во вторжении в Норвегию, атаках на атлантические конвои союзников, а также в столкновениях в арктических водах, и они тоже в большинстве своём спасутся от гибели в волнах. На разоруженный и неподвижный крейсер, не способный защищаться, с командой, сошедшей на берег, британцы совершили налет, сбросили несколько бомб. Плавучая крепость затонула в кильском доке 3 мая 1945 года. Позднее крейсер разрезан на металлолом.

Тяжёлый крейсер «Адмирал Хиппер» в норвежских водах.
Фото с сайта Военный альбом.
Легкий крейсер «Лейпциг», в годы войны сторожил весь советский Балтийский флот на выходе из Финского залива. Должен был помешать передислокации кораблей из блокированного Ленинграда в нейтральную Швецию. А вдруг бы и решили прорваться? Но ведь даже с лёгким германским крейсером подобные шутки плохи. Зимой 1945 года, уже списанный из Кригсмарин [Kriegsmarine — (нем.) военно-морской флот, официальное наименование германских военно-морских сил в эпоху Третьего рейха], превращенный в небоевой, учебный корабль, «Лейпциг» с пятьюстами беженцами на палубе, благополучно добрался до района севернее Фленсбурга.
После капитуляции Германии некоторое время служил в качестве плавучей казармы в Вильгельмсхафене. В 1946 году «Лейпциг» затоплен далеко в море. На борту корабля находились баллоны с ядовитыми газами, оружием массового поражения, так и не применённым фашистами во Второй мировой войне.
Вице-адмирал Лео Крейш, командовавший эсмин-цами и миноносцами, так изложил создавшуюся в мае 1945 года ситуацию в своём донесении об обстановке: «Из Хеля (на косе Хель) докладывают о ещё 225 тысяч солдат и 26 тысяч беженцев. Из них 150 тысяч человек уже находятся на косе Хель». Утром 9 мая под бомбовыми ударами с воздуха караван из тридцати судов с охранением смог выйти из гавани, поставив огневую завесу. Было сбито три из множества безуспешно атакующих караван советских самолетов. На следующий день корабли миновали остров Борнхольм, а 11 мая спасенные уже входили в Кильскую бухту. Те же подразделения дивизии, которые остались в Курляндии, были 10 мая разоружены и отправлены в советский плен.
Ранним утром 8 мая 1945 года командующий группой армий «Курляндия», кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями, пятидесятисемилетний генерал-полков-ник Карл Хильперт отправил телефонограммы в дивизии следующего содержания:
«Всем! По договоренности с Маршалом Советского Союза Говоровым с 14:00 военные действия прекращаются. Требую от всех частей соблюдать прекращение огня, поскольку от этого зависит судьба всей группы армий. Хильперт».
Советские войска перешли в наступление после двух часов дня, но это было нечто совершенно невиданное в истории войн. Двигались медленно на автомобилях, шли пешком по лесопарковым курортным пригородам Либавы, приближаясь к немецким позициям. Кто в детстве наблюдал за муравьями, помнит, как наступают силы одного муравейника на укрепления другого. Кажется, в полном беспорядке снуют муравьишки, но неуклонно продвигаются и побеждают противника. Так и рядом с Фёдором Ромовым шли вперемешку танкисты, саперы, связисты, полковые писари, пехотинцы из разных частей, моряки. Все хотели вбить последний гвоздь в гроб германского нацизма. Бойцы не стреляли в немцев, немцы не стреляли в красноармейцев, только удивленно смотрели на приближающегося неприятеля, словно парализованные, но с заряженными автоматами Гуго Шмайссера наперевес.
У самых немецких окопов Фёдор услышал, как два красноармейца знакомятся друг с другом. Оказывается, они земляки. И договариваются вместе выбираться на родную землю, поскольку демобилизация уже вот-вот. И один из этих бойцов вдруг вынул из заплечного мешка бутылку шнапса, крикнул немцам: «Гей, фройнде! Волен Зи шнапс тринкен? Эс ист гут шнапс, унд Гитлер капут!» [Эй, друзья! Не хотите ли выпить шнапсу? Это хороший шнапс, а Гитлер погиб (нем.).]
И кое-где, действительно, началось всеобщее братание вчерашних непримиримых врагов.
Немецкий офицер вышел из-за щитка орудия, что-то крикнул Фёдору.
— Ты кто? — спросил Фёдор по-немецки. Шедший рядом старшина Иванов наставил для верности ствол автомата на немца, придерживая оружие за барабан патронника.
— Я капитан Даубе, командир 10-й батареи 6-го артполка 126-дивизии, — отрапортовал немец. — Мы сдаёмся. Нам обещали отпустить всех, кто сложит оружие, в Германию.
— Шиш им собачий, а не Германия, — усмехнулся старшина Иванов, хитро прищурившись. Сказал он, конечно, грубее, более смачно, как, вероятно, догадались читатели этой книги, в которой содержится исключительно цензурная и словарная лексика. А герои, люди живые, мыслящие шире обложек школьных орфографических словариков, в своей речи, нередко, употребляют такие смешные идиоматические выражения, которые сам автор книги, если и слышал когда-нибудь, то не знает их смысла и значения.
— Сложите оружие у водокачки! — приказал Ромов. — Постройтесь. Прекратить братание!
Последнее относилось уже к советским солдатам, которых умилила покорность фашистов. И сказал это Фёдор по-русски, также дополнив приказ крепкой присказкой.
— А я не хочу сдаваться! — выкрикнул какой-то расхристанный, вероятно, нетрезвый унтер-офицер без фуражки или пилотки и угрюмо глянул на Фёдора. — Что тогда?
— Тогда ожидай дальнейших распоряжений от своего командира, — ответил Ромов. — Только не стреляй в меня. И я в тебя стрелять не буду. Так тебя устроит, приятель?
Унтер грязно выругался, закинул автомат за спину, сел на поленницу к ним спиной и закурил.
— Пришить бы его, капитан? — предложил Иванов, поправляя тяжелую каску на голове. — Другие присмиреют.
В это время к ним приблизился майор Леонидов, велел искать штаб и документы.
— Эй, Даубе, где ваши карты и документы? — спросил Фёдор у капитана Даубе.
Тот указал на окна второго этажа ближайшего здания, со стеклами, выбитыми во время недавних бомбёжек. Фёдор и старшина Иванов вошли в пустой дом, поднялись по лестнице.
— Товарищ капитан, — вдруг сказал старшина, словно вспомнив нечто важное, — вы на меня можете полностью положиться. Если потребуется вам в органах свидетель, когда демобилизуемся, то я смогу подтвердить вашу настоящую фамилию и личность вашу удостоверить. Не сомневайтесь. Я — волгарь, но поеду в Воронеж. Хочу Воронежское море почистить и заселить травоядными рыбами. Мы тут на фронте пересеклись кое с кем из Краснодара, стакнулись. С Кубани мальков привезем. Всего-то сутки в бочках в кузове грузовика. Это будет прекрасное социалистическое хозяйство. Я об этом всю жизнь мечтал. Консервный завод построим. Власти нам помогут. Я рыбу люблю, а вы, товарищ капитан?
— Я люблю консервированных крабов, — глухо ответил Фёдор.
— Крабов, конечно, в Воронеже трудненько вырастить, — засмеялся старшина. — Одним словом, мы с вами теперь почти земляки. Это меня судьба в Казахстан забросила тогда-то, незадолго до войны. Я большую воду люблю, а там воды нет. И вам помогу, не сомневайтесь.
— А я в тебе, Николай Николаевич, никогда и не сомневался, — буркнул Фёдор. — Только ты и знаешь, что обгорелый Ромов на самом деле Романов. Открой-ка рамы. Душно тут.
— Кой шут душно, товарищ капитан! — изумился старшина, снял и грохнул на стол свою тяжелую каску с красной звездой, туда же положил автомат. — Стекол почти не осталось. Верно, с самолетов их гладили туто-тко. И неоднократно.
Старшина послушался капитана, направился к окнам, обходя связки документов и топографических карт, разбросанные на полу. Фёдор намотал полу распахнутой шинели на кулак, в котором сжимал свой трофейный «Вальтер», нажал на спусковой крючок. Пуля калибром в девять миллиметров мгновенно достигла затылка старшины, прошила череп, раздробив кости и выбив мозг, звонко расколотила остаток стекла в раме и унеслась в небо.
Фёдор подобрал выброшенную влево и упавшую из шинельной ткани на пол теплую стреляную гильзу, спрятал её в карман. Пробормотал: «Что позволено Юпитеру, то и быку — тоже».
Затопали по лестнице. Распахнулась дверь. Вбежали командир полка, замполит, лейтенант Еременко и несколько бойцов.
— Что здесь? — спросил с тревогой Леонидов? — Я слышал вроде выстрел. Старшина… Как же так?
— Снайпер, — объяснил Ромов.
— Снайпер? — в один голос переспросили Леонидов и Липочкин, прижимаясь к стене, исковырянной пулями.
— С колокольни стрелял, — предположил Фёдор, указав на станционную водокачку. — Вы, товарищ майор, лучше к другой стене отшагните, а то не ровен час…
— Да нет, вроде здесь хлопнуло, — возразил Липочкин, отходя к другой стене следом за побледневшим майором Леонидовым.
— Я услышал лишь звон стекла, — задумчиво молвил Леонидов. — Здесь-то вроде и стрелять некому. Дом пустой. Штабные фрицы разбежались, сволочи.
— Спросите вот Ерёменко, — порекомендовал Фёдор. — Вася, уточни.
— Я ж контужен на левое ухо, — смущенно улыбнулся Ерёменко. — Чёрт его знает, откуда стреляли!
— Бойцы, вынесите тело старшины! — приказал Леонидов. — Ерёменко, возьмите один орудийный расчет и бегом к водокачке. Надо снайпера схватить и судить.
— Матерые эсесовцы будут ещё долго сопротивляться! — предположил Липочкин.
— Какой эсесовец? — не согласился лейтенант. — Мальчонка из гитлерюгенда. Спустился уже с крыши и сидит на лавочке, эскимо сосет. Разве его поймаешь?
— Разговорчики, лейтенант! — осерчал Леонидов. — Вы плохо слышите? Выполняйте приказание. И, во-первых, доложите о поимке гада не позже чем через полчаса. А во-вторых, о каком эскимо вы тут вспомнили? Кругом голодают люди. Хоть они и немцы, а следовало бы походную кухню мобилизовать и подкормить хотя бы тех, у кого дети малые. А вы, Евгений Петрович, подберите тут документы, упорядочите. Ромов, помогите подполковнику Липочкину. Вы же филолог. Я ещё вам на подмогу пришлю офицеров, знающих немецкий.
И Леонидов, прижимаясь спиной к стене, удалился из простреливаемой снайпером комнаты. Но снайпер больше не стрелял. Затаилась гадюка. И бесследно. Даже винтовку на водокачке так и не отыскали.
Во второй половине дня семьдесят офицеров и три тысячи солдат 126-й пехотной дивизии под командованием генерал-майора Хелинга выстроились несколькими рядами в шеренгу. Затем русский генерал официально объявил их военнопленными. Они были разоружены и отправлены пешим маршем в район Тельше в Литве. Здесь офицеры были отделены от рядовых. Генерал-майор Хелинг был увезен чекистами в глубь России. Вплоть до 28 марта 1951 года он пребывал в лагере для военнопленных.
В городе Сталино [Сталино, первоначально Юзовка, в 1961 году переименован в Донецк] на Украине солдаты дивизии стали лесоустроителями. Других направили в разные города, переходившие в войну из рук в руки, строить дома взамен уничтоженных войной, то есть разбитых советскими и немецкими бомбами, немецкими и советскими снарядами.
На показательном Ленинградском процессе генерал-лейтенант Фишер и подполковник Циммер были приговорены к двадцати пяти годам каторжных работ. Благодаря хлопотам Конрада Аденауэра в 1955 году их удалось вернуть в Германию.
Узнав о своём недопонимании ультиматума советского командования и не желая попадать в плен, множество хорошо вооружённых немцев разбежалось по Латвии и Литве. В последней фазе сражений на этом плацдарме всё ещё оставалось около трёхсот тысяч солдат, удерживавших замкнутый фронт. Но недолго.
С 9 по 31 мая было взято в плен свыше 285 тысяч солдат и офицеров, 48 генералов. Учтено и взято под охрану: самолётов — 158, орудий полевых — 2450, танков и штурмовых орудий — 478, миномётов — 931, автомашин — 18221, радиостанций — 1080, повозок — 7039, лошадей — 36484. паровозов — 88, вагонов — 5077, бронепоездов — 2 и много другого военного имущества. Например, великолепная лейпцигского производства типография для печати топографических карт была вывезена в штаб Ленинградского военного округа.
Так Курляндская группировка, известная ранее как группа армий «Север», бесславно закончила своё существование.





Комментариев нет:
Отправить комментарий