Белгородская рапсодия.

Огнемётный танк
Flammpanzer II
«Фламинго».
==============
Оглавление.
Предисловие к публикации
в Интернете.
- Глава 11. Противотанкисты.
- Глава 12. Тевтонский меч.
- Глава 14. Чужая фамилия.
- Глава 15. Покаяние.
- Глава 16. Что позволено Юпитеру.
«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.
September 1941. In the battle against the Nazi Germans, Fyodor gets badly burned and barely makes it out of the encirclement. Generals who were in charge of defending Kyiv are killed in the fight. General Vlasov hands Fyodor and his comrades over to special agents who are checking the retreating troops.
К двадцатому сентября от артиллерийского полка, где служили Фёдор и Йоська, осталось одно воспоминание, знамя и несколько орудий. Обоз разгромили с воздуха. Танки гнались за отступающими батареями, появлялись с самой неожиданной стороны. Противотанкисты отстреливались, пока оставались бронебойные снаряды, а теперь волокли орудия, на каждое из которых оставалось по дюжине фугасных снарядов. Старшие офицеры были убиты. Командовали майор Десятников и старшина Еремеев. Майор приказывал офицерам, старшина — всем без разбора. За месяц, прошедший после первого боя, артиллеристы истрепались, почти каждый был ранен или контужен. И если речь идёт о спасении, то послушаешься любого, от кого бы ни исходили практически полезные распоряжения. Ночами на землю спускался холод, люди мерзли в гимнастерках. Старшина раздобыл брезент, суровые нитки, толстые швейные иглы, и бойцы нашили себе дополнительные плащ-палатки, кутались в них и днём, и ночью.
Артиллеристы и прибившиеся к ним остатки различных пехотных частей, бродили по перелескам и проселочным дорогам, ища проход на восток к своим. Печальное зрелище представляли собой «окруженцы». В замызганных порванных гимнастёрках, в брезентовой обуви. Плащ-палатка в виде скатки через плечо, а через другое плечо — гордость советских оружейников, автомат Шпагина, почему-то очень похожий на финский пистолет-пулемёт «Суоми», созданный в 1931 году. По всей вероятности, инженерная мысль в разных странах развивалась в одном, единственно возможном для применения пистолетного патрона направлении.
В барабане последний десяток патронов. Сзади болтаются, ударяя по бёдрам, у офицеров — полевая сумка, у рядовых — лопатка. Вместо военного рюкзака – крапивный мешок, к которому подвязана «фуфайка». Там же привязан погнутый алюминиевый котелок.
Сдаваться немцам никто не собирался, даже мысли такой не допускали. Немцы замкнули котел, но плотность кольца была различима лишь на топографических картах. Немцы расселялись и закреплялись в городках и поселках. Реки, леса, поля и лесные тропы немцы не контролировали. Просматривали днем с воздуха, а ночью можно было идти, куда глаза глядят. Немцы спали, выставив редкие посты и охранные патрули на бронемашинах.
Пока оставались боеприпасы, майор Десятников не терял надежды вырваться из котла. Шли ночами, ориентируясь на раздававшуюся днем канонаду. Ночью же было тихо, а если моросил дождь, то и совершенно безопасно.
— К Лохвицам подходим, — сообщил лейтенант Дубинин. Он в данный момент кроме командира орудия и всей батареи исполнял должность и начальника штаба их сводного воинского объединения, не армии, а лоскутков разных армий.
— В городок соваться не будем, — решительно произнес старшина Еремеев. — Там, конечно же, немчура кишит.
— А давайте, братцы, выбьем немцев из Лохвиц! — весело прошепелявил Йоська.— Освободим советских граждан от немецко-фашистского ига. Нас сотни, и все храбрецы…
— Ага, выбьем! — передразнил его Еремеев. — Тебе, товарищ Басинзон, уже выбило осколком зубы. Легко отделался! Вскользь, а так бы у нас появился новый «всадник без головы».
— Можно переждать ночь на хуторе, — предложил Дубинин, раскрыв карту. — Тут в нескольких километрах от Лохвиц хутор Дрюковщина.
— Ну и имячко! — вздохнул Десятников. — Следуем на хутор. Иначе скоро рассветёт, и мы превратимся в мишень для случайного «Юнкерса».
В предутреннем тумане обоз и окружавшая лошадей пехота проследовали перелесками и полями к хутору, очень напоминавшему Гоголевский хуторок близ Диканьки или усадебку сотника из «Вия». Война не пощадила это местечко. Хаты пустовали, ни животных, ни людей, ни припасов в сараюшках и подпольях. Все кругом не затаилось, а вымерло.
С рассветом Фёдор и его товарищи услышали шум боя, доносившийся из леса. Привели пушки в боевую готовность. Пехотинцы растянулись цепью, направили на треск автоматных очередей винтовки и пулеметы. Десятников приказал Фёдору разведать, что там, в лесу, творится. Фёдор взял двоих из своего расчета и пятерых пехотинцев из числа десантников, оставшихся от прославленной бригады, защищавшей Киев месяц назад.
Навстречу Фёдору из леса по грунтовой дороге высыпало несколько красноармейцев, выехали бронемашины, легковые и грузовые автомашины.
— Стой, кто идет! — скомандовал Фёдор. — Представьтесь, кто и откуда?
Десантники направили на выходящих из леса стволы ППШ .
— Отставить, лейтенант, — пробормотал ближайший к Фёдору офицер, закутавшийся в плащ-палатку, так что знаков различия разведчики не увидели. — Перед вами всё, что осталось от штаба Юго-Западного фронта. Я генерал-лейтенант Бурмистенко, начальник особого отдела и член Военного совета фронта. А ты кто?
— Я лейтенант Романов, командир батареи противотанковых орудий энского артполка, товарищ член Военного совета, — отрапортовал Фёдор, приложив руку к пилотке. — Мы закрепились на хуторе.
— Это хорошо, что вы закрепились, товарищ лейтенант, — кивнул генерал. — Боеприпасы есть?
— Так точно, — доложил Фёдор, — только мало. Бронебойных снарядов нет совсем.
— Прикроете нас, — приказал генерал. — По пятам за нами танки и каратели. Мы хотели прорваться на восток. Есть проходы, остались ещё, да напоролись на засаду. В рукопашном бою тяжело ранен командующий фронтом Кирпонос. Он ранил немца из нагана, а тот, падая, в ногу его пырнул штыком. После осколок командующему в затылок вонзился. Умирает Михаил Петрович в бронемашине. А какая светлая голова! Интеллигентнейший военачальник, великодушный человек.
— Что же вы так медлили, товарищ генерал? — удивился Фёдор.
— Медлили? Это не мы медлили. Мы дрались, пока силы оставались. Ставка медлила, не разрешала из Киева уходить.
— Сколько же вас осталось, товарищ генерал?
— В лесу около тысячи человек наших, лейтенант, — сказал генерал, — из них около восьмисот командиров и старших офицеров. Прорваться из окружения нам, я полагаю, не удастся. Но дорого заплатят фашисты за наши жизни. Бейте по опушке из всех стволов, если немцев заметите. А мы пойдем через поле. Да что же я тут болтаю? Гляжу, и вас не густо на хуторе… Скажи своему командиру, пусть только на себя полагается. Нет больше фронта, армии, дивизии…
Впоследствии открылось: в этом неравном ночном бою с главными силами немецкой 3-й танковой дивизии, окружившими колонну штаба с трех сторон, погиб в рукопашной схватке командующий фронтом генерал-полковник Михаил Кирпонос. Пали смертью храбрых член Военного совета фронта Евгений Рыков, начальник штаба фронта Василий Тупиков, члены Военного совета 5-й армии Никишев и Кальченко, начальник штаба 5-й армии Писаревский, генералы управления фронта Добыкин, Данилов, Панюхов, комиссар госбезопасности 3-го ранга Михеев.
Вскоре после беседы с Фёдором настигла вражеская пуля и генерала Михаила Бурмистенко. Никто не уцелел. Тор гвоздил своим молотом славян, не разбирая чинов и званий. Все, кто сопротивлялся гневу Тора, полегли, от рядового бойца до генерала.
Артиллеристы майора Десятникова наблюдали из наскоро отрытых окопов, как выступали из леса штабисты и их охранение. Они перешли поле и укрылись в соседней роще. Вскоре на опушке возникла цепь карателей, а на грунтовой лесной дороге показались танки. Артиллеристы дали залп, пехота застрочила из автоматов, пулеметов, защелкали винтовочные выстрелы. Немцы залегли. Танки вырулили на опушку, не спеша, развернули башни, догадавшись, что у противотанкистов кончились бронебойные, и прицельно выстрелили по красноармейцам.
Фёдор словно в замедленной съемке на киноэкране наблюдал, не имея сил даже руку поднять, как подпрыгнула и перевернулась в воздухе его «родная» пушчонка, как посыпался в разные стороны его расчёт, разметанный взрывом. Ещё не упав на землю, люди были уже мертвы, изрешеченные осколками. Танки били фугасными разрывными снарядами.
Окоп обвалился, песком засыпало Фёдора, и стоящая рядом хатка, поднятая в воздух разрывом фугасного снаряда, обрушилась на них с неба бревнами, кусками штукатурки, горящей соломой.
Фёдор увидел лежащего перед ним майора Десятникова, сжимавшего рукоятку нагана. Фёдор своего личного оружия не имел, хоть и был офицером. Вооружен был по солдатски — винтовкой. Всё обещало начальство раздать какие-то пистолетики младшим офицерам, но во время отступления руки не дошли. Винтовки своей Фёдор поблизости не увидел. Да и вообще никакого оружия рядом он не находил. Выковырял наган из холодеющей руки майора. А в барабане пусто. Успел майор расстрелять в немцев все семь патронов.
Танки ещё по одному снаряду выпустили, дрогнула земля, одна хата обвалилась и загорелась, но из окопов в поднявшихся, было, немецких пехотинцев хлынули потоки свинца. Это неустрашимые десантники разряжали свои автоматы. Танкисты поняли, что зазря тратить боеприпасы нерационально. Взревели моторы. Танки двинулись вслед отступившей штабной колонне. Из леса же показалась другая бронированная машина, приземистая, но весьма зловещая. Фёдор не мог припомнить, показывали ли им в учебном лагере подобную бронетехнику фашистов.
Из описаний погибшего капитана Непомнящего, Фёдор усвоил, что у немцев на вооружении есть огнемётные танки. В советской армии такие машины тоже были. Они предназначались для подавления вражеских укреплений путем заливания внутрь потоков горючей жидкости или окропления сверху огненным дождем. «Если подойдет на сто шагов, я погиб», — решил Фёдор.
Десантники дали несколько очередей, но пули отскакивали от панциря стальной черепахи, хранящей в своей утробе адское пламя. Над каждой гусеницей торчала башенка огнемета. Смесь, как это знали артиллеристы, состояла из масла и бензина и выстреливалась с помощью сжатого азота, размещенного в шести герметичных баллонах. Воспламенение смеси происходило с помощью ацетиленовых горелок. В главной башне был установлен пулемет. Пулемет начал строчить. Один из десантников, собравшийся с духом и выскочивший навстречу танкетке, чтобы метнуть в неё гранату, был срезан очередью. «Почему не стреляют другие наши орудия? — недоумевал Фёдор. — Не может быть, чтобы всех убили двумя залпами!»
Огнемёт с визгом и шипением пустил струю огня. Она прошла выше разрушенного окопа, где прятался Фёдор. За танкеткой шли каратели, лениво постреливая из коротких винтовок, из автоматов. Второй выстрел танкетки попал в окоп. Фёдор попытался закрыть лицо руками. Все вокруг превратилось в солнечное пекло. Огонь не щадил ни живое, ни мёртвое, воспламеняя все, что способно было гореть. Боль пронзила щеку, шею, плечо Фёдора. Парень упал на дно окопа и стал зарываться в песок, горящий песок!
Время для него уже ничего не значило. Как в бреду, Фёдор увидел склонившихся над ним старичков-узбеков в чалмах. Один показывал ему деревянную обложку книги, исписанную арабской вязью, и сокрушенно покачивал головой, другой погрозил пальцем, но укрыл от огня длинной полой своего халата. Фёдор потерял сознание. И будто сразу же очнулся. Парень не знал, сколько пробыл он в забытьи. Но прошло, вероятно, много времени. Как он уцелел? Оказалось, ему удалось закопаться под обгорелый труп майора Десятникова.
Над полем боя, вернее, побоища, установился райский покой. Доносилось пение жаворонка из просторов небес. И тут же Фёдор услышал лающую немецкую речь. Рядом с пепелищем сидели два немецких солдата с автоматами, курили, перешучивались и переругивались. Кажется, они костерили свое командование, которое не предоставляет им отпуск, хотя они убивают большевиков уже два месяца, а до того били греков и англичан на Кипре, и пора бы отдохнуть со своими фрау. Здешние бабёнки, которых методично насиловали эти могучие арийцы, как расслышал Фёдор, показались победителям грязными и грубыми коровницами. Немцы хохотали, вспоминая забавные свои приключения в украинских местечках. Один, сконфузившись, припомнил, что в одной деревеньке баба попалась такая дюжая, что побила его. Пришлось застрелить. И уж к трупу, хотя ещё и тёплому, он не стал прикасаться, не извращенец же он, в конце-то концов. Собеседник комментировал исповедь товарища нецензурно, смеясь во все горло. Он советовал товарищу, если доярки ему не по силам, то попытать счастья с самими коровами.
Фёдор понял, что никого из красноармейцев не осталось в живых, а эти двое часовых оставлены стеречь скромные трофеи — остатки их обоза. Там ржали лошади, требующие овёс и воду. Где же ему взять патроны? Фёдор попробовал обыскать карманы в обгоревшем обмундировании майора Десятникова. И радость! Не только выжил в огне, но и нащупал несколько холодных цилиндриков в полевой сумке майора. Это патроны к нагану. Теперь Фёдор мог бы и побеседовать с немцами по душам. В голове мелькнула шальная мысль: «Я — герой. В воде не утонул и в огне не сгорел. И плевать мне на все проклятия сгнившего в земле калеки!» Шок отступил. Чувства возвращались к Фёдору, и вместе с чувствами саднящая боль. Лицо и плечи причиняли Фёдору страдания. Вероятно, сильного ожога избежать не удалось.
Фёдор решил дотерпеть до темноты, и уж ночью попробовать просочиться к своим, на восток. Его мучила жажда и естественные потребности. Фёдор помочился в песок, лежа под бревнами, боясь шевельнуться. Часовые сидели совсем близко, никуда уходить не торопились.
Солнце начало клониться к закату. Немцы всё-таки решили прогуляться. Ничто человеческое не чуждо и арийским гвардейцам. Фёдор пошевелился и решил выползти из окопа, оглядеться на пепелище. Вдруг кто-то ещё жив, затаился в мазанках или в погребах.
— Федя! Федька! — услышал он громкий хриплый шепот. — Жив! Ты ж молодец! Ползи сюда. Ползи «зигзугом», немчура тут бродит.
Это был Йоська. И Йоське тоже повезло. Он поспешил за снарядами вместе с бойцами своего расчёта. И в эту секунду танки дали залп. Все прочие расчёты были уничтожены. Два солдатика и Йоська отлёживались в подполе соседней мазанки с сорванной взрывом крышей. Оттого не сильно и обгорел этот домик, что соломенную крышу снесло до пожара.
— Йоська, брат! — шепнул Фёдор, пожимая товарищу руку. — Теперь мы не пропадём. Я не сказал тебе, кто шёл из леса. Только — майору. А Десятников убит. Вот его наган. И патроны есть.
— Я догадался, — буркнул Йоська. — Судя по бронемашинам, киевское начальство.
— Кирпонос убит. Фронта больше нет. Разгромлены, рассеяны…
— Унижены и оскорблены, — закончил Йоська сообщение Фёдора. — Но мы-то ещё живы, и оскорблённым я себя не чувствую. Мы ещё им покажем! Только бы к своим добраться.
— Нас четверо? — спросил Фёдор, глядя на двух грустных (им хотелось курить, но табачный дым могли унюхать немцы!) серых пожилых солдатиков из расчёта Йоськи. — Неужели десантники не уцелели? Надо бы хоть их автоматы отрыть. Я своё оружие потерял. Позорно!
— Ты в зеркало когда последний раз гляделся? — вдруг спросил Йоська. — И лучше не смотри, пока до медсанбата не доберёшься. Палёный поросенок выглядит лучше. Здорово же тебя ошпарило. На себя ты не похож, Федя. Бровей и ресниц нет. Радуйся, что глаза целы.
— Разве евреи свинину едят? — молвил задумчиво Фёдор. — Откуда ты о поросятах знаешь?
— Я всё ем! — ответил Йоська. — Я очень голоден. Мы все оголодали и пить хотим. Могу проглотить всё самое некошерное. Лишь бы не тухлятина. А впрочем, нос заткну.
— Я надеюсь, на наших телегах остались консервы, — предположил Фёдор.
— Легко сказать! А часовые? Они весь день шляются туда-сюда. А нам ни вздохнуть, ни пёрнуть!
— Я их из нагана.
— Дурачок! Шуметь нельзя. Тебе мало одного огнемета? Так немцы бомбер пришлют. Достреляешься! И вообще, человека убить, не так легко, как из пушки пальнуть в танк.
— Это не люди, а фашисты! — гневно прошептал Фёдор.
— Хоть и фашисты, а живые существа… Ты много собак убил?
— Никогда и ни одной!
— А курам головы рубил?
Фёдор отрицательно покачал головой и подумал, что у Анны Матвеевны мог бы потренироваться, ведь Дама Треф каждый день умертвляла одну или даже двух своих пернатых подопечных, продавая их тушки на базарчике.
— Вот видишь! — Йоська развел руками. — Убивать людей тоже надо учиться, привыкать. Думаю, что за время войны мы с тобой привыкнем. А пока, я — пас!
— Что же ты предлагаешь, тёзка Сталина?
— Полежим до темноты тут под досками и пойдем к своим. Немцы спать улягутся, и никто нас не заметит.
— Кажется, они уже куда-то ушли, — напомнил Фёдор. — Я видел.
— Гадят, вероятно, в кустиках. Ты гляди направо, я налево. Солдаты, ждите нас. Подкрадемся к телегам, пока их не забрали немцы. Там и лошадки, я слышал, пофыркивают, ржут. Тоже пить хотят. Ложись!
Товарищи одновременно рухнули за развалины мазанки. Со стороны хутора, где артиллеристы оставили свой обоз, послышались крики, возня, ругательства на немецком и русском языках. Через несколько секунд Фёдор увидел, как два немца ведут с выкрученными за спину руками старшину Еремеева. Кровь текла у старшины по подбородку. Кажется, и Еремеев не остался в долгу и достал-таки немца штыком. Рука одного часового была вся в крови. И все же дюжие арийцы одолели щуплого ругателя Еремеева. Они волокли его на расправу. Фёдор хорошо знал немецкий и понимал то, что не мог понять простой ярославский мужичок Еремеев.
Мысль Фёдора, очевидно, пришла и к старшине. Зачем он подполз к телегам? Искал ли оружие или хотел запастись продовольствием и скрыться в лесу? Часовые накинулись на Еремеева. Он защищался штыком, но молодые спортивного телосложения солдаты вермахта победили его.
— Вор! — кричал окровавленный немец. — Немецкий солдат воров наказывает. Сейчас тебя будем вешать, русская свинья! Тебе понравится висеть. Это весело. Подрыгаешь ножками.
Еремеев, избитый и потерявший надежду на спасение, едва переступал ногами.
— Фёдор Иванович, стреляй! — шепнул Йоська. — Теперь пора. Товарища надо выручать. Они уж рядом, не промажешь! Что же ты не стреляешь, Федя?
— Револьвер в песке, — шепнул Фёдор. — Заклинило барабан и курок. Не нажимается никак. Теперь пропал и Еремеев, и мы с тобой!
— Хальт! [Стой! (нем.)] — Басинзон выскочил навстречу немцам. Один из часовых вскинул автомат.
— Нихт шиссен! — Йоська состроил умоляющую гримасу. — Их гебе ауф. Их бин айн Гефангенер. Их верде дир хелфен, дизен Бёзевихт цу экзекютирен. Эр ист Коммунист. [Не стреляйте. Я сдаюсь. Я пленный. Я помогу вам казнить этого злодея. Он коммунист (нем.).]
Часовые переглянулись. Они были удивлены, но не утратили бдительности. Тот, что не был ранен, крикнул:
— Айн гехорзамес Мэдхен битет унз Хилфе ан? Лег дих хин одер дайн Фатер шист! [Послушная девочка предлагает нам помощь? Ложись, или папочка выстрелит! (нем.)]
— Нихт шиссен! [Не стреляйте! (нем.)] — Йоська поднял руки и приблизился к часовым.
— В этих развалинах, по-видимому, ещё много гномов, — сказал раненый немец. Фёдор понял его слова. — Пусть гном и поработает. А этого пока вырубим.
Раненый немец ударил кулаком неповрежденной руки Еремеева по голове, и старшина повалился на песок, оглушенный или убитый.
— Есть в этих домах хорошая веревка? — спросил часовой, опуская автомат. — Я слышу, ты говоришь по-немецки. Это хорошо. Нам нужна крепкая веревка. Принеси веревку, гном. Из крыши этого дома торчит бревно. Заползешь наверх, привяжешь петлю. Тогда будешь жить. И в Германию тебя отвезут, а там наградят за помощь солдатам рейха.
Немцы засмеялись, приблизились к Йоське, нависли над ним как два атланта в колоннаде Эрмитажа.
Фёдор не заметил, что сделал Йоська. Он взмахнул своими ручонками, могучие парни в серо-зеленых гимнастерках с закатанными рукавами упали на землю.
Фёдор метнулся к Басинзону, хотел ударить немца рукояткой нагана по голове, добавить, так сказать.
— Не надо, — сказал Йоська. — Я убил их. Подними старшину. Надо уходить отсюда поскорее.
Йоська мелко дрожал. Фёдор обнял товарища за плечи, но Басинзон не шелохнулся, словно пустил через подошвы прочные корни в песок. Появились солдаты. Они подняли старшину, привели его в чувство, а Йоська всё стоял над поверженными немцами. Из остекленевших глаз его сочились слезы.
* * *
Через три дня блужданий по лесам, прибрежным тростниковым зарослям, несжатым полям, которые война оставила без жнецов-хуторян, Фёдор с товарищами встретили ещё двух отступающих.
— Ба! знакомые все лица! — воскликнул Фёдор, положив руки на немецкий автомат, висевший у него на груди. — Товарищ Маслов!
— Верно. Я интендант третьего ранга Маслов, а кто вы такой, товарищ лейтенант? Что-то не признаю. Разве мы знакомы?
— Знакомы, Александр Александрович! Я Федя Романов, учитель. Помните орловские наши гулянки? Ваша рана на лбу, похоже, совсем зажила. А вот меня немного ошпарило из огнемета. Оттого и не признали.
Лицо Фёдора было неумело и неаккуратно забинтовано. Опухшие губы еле шевелились.
— Федя, друг! — обрадовался Маслов. — Счастливая встреча. Значит, артиллерист! А меня вот по профилю снабжения мобилизовали.
Маслов указал глазами на воротник, на зеленой с красным краешком петлице виднелась одна «шпала».
— Не возражаешь, Сан Саныч, если я продолжу командовать нашим маленьким отрядом? — спросил Фёдор. — Хоть ты по званию выше, но лучше сразу договориться. Здесь все мои бойцы. А тебя они не знают.
— Командуй, Федя! — согласился товарищ Маслов. — А вы куда направляетесь, товарищи?
— К своим, естественно, товарищ интендант третьего ранга, — улыбнулся Фёдор распухшими от ожога, потрескавшимися губами.
— Это понятно, — загадочно молвил товарищ Маслов. — Только кто теперь свои? Где теперь свои?
— Что это за пессимизм, Сан Саныч? — удивился Фёдор. — Твой спутник тоже такого мнения? Вы кто, боец?
— Рядовой Сортавалов, — представился боец. — Я был водителем грузовика.
— Выдайте рядовому пару баночек консервов, для него и для интенданта, — приказал Фёдор. — Они голодные. Запасы наши, товарищ Маслов, подходят к концу. Если не найдем советские войска, придется пиратствовать и мародёрить. Или с голоду умрём. Не хочется, раз уж в адском пекле уцелели. А как поживает Анна Матвеевна?
— Аня? — переспросил товарищ Маслов. — Аня хорошо поживает. Лучше, чем мы с тобой. Я писал ей, теперь бросил это дело. Она узнала, что её дядьку Ондрия вместе с деповскими мастерскими из Белгорода эвакуировали в Тулу. Она уехала к нему подальше от войны. Бросила всё свое хозяйство, всех зверей. Я ей, конечно, денег оставил. Немного. А в Туле она подружилась с одним слесарем средних лет. Его переводили в Пермь вместе с заводом. Вот они и поженились. Представляешь? Узнал об этом совершенно случайно. Теперь она в Перми. И я уж не знаю, куда ей писать. Да и надо ли?
— Прощай, красавица Анна?
— Да, всё в прошлом…
— Прощай, Дама Треф...
— Кто?
— Это я так, вспомнил куплеты. Темнеет. Надо выдвигаться. Кто не забыл, где гремело днём? Старшина Еремеев?
— Я!
— Ступай вперед, разведка!
— Есть!
Маслов придержал Фёдора за рукав гимнастёрки и шепнул:
— Федя, есть дельце. Постоим, перекурим?
— Я слушаю вас, товарищ Маслов. Только не долго, чтобы не отстать от отряда.
— Федя, — закатив глаза, начал товарищ Маслов. — Ты правильный и честный комсомолец. Я тоже коммунист честный. Три чистки прошел. Грехов у меня не нашли, а уж скребли жестко. Но бывают моменты в жизни, согласись, когда надо принимать разумное и конструктивное решение. Ты только в меня сразу не стреляй.
— За что же вас расстреливать?
— Я к немцам хочу.
— Какая глупость, товарищ интендант! — возмутился Фёдор. — Это предательство родины. Хочешь, помогу: дам тебе по морде? И ты придешь в себя. Так врачи поступают с истеричками. Соскучился, должно быть, ты по отрезвляющим оплеухам тетушки Анны!
— Ты тут бродишь по лесам, Федя, ничего не знаешь! — зашептал на ухо лейтенанту товарищ Маслов. — Половина Красной армии разбита. В плен попало столько народу, что и вообразить невозможно. Немец Ленинград окружил. Если не сдадут город, то вымрут там жители от голода. До следующей весны не дотянут. Киев взяли. Псков и Новгород взяли. И Москву златоглавую тоже оборонять некому. Такова, брат мой, правда.
— Сан Саныч, мне кажется, что ты поменял фамилию. Ты теперь Геббельс? Я не верю тебе.
— Уйдем к немцам, Федя, вместе со мной, да не с пустыми руками. Ты по-немецки хорошо умеешь, а я ни бум-бум. Мне трудно будет, а с тобой мы хоть в Аргентину смоемся. Там себе каждый найдет тётеньку Анютку на свой вкус, или, если ты карты уважаешь, дамочку любой масти.
— Ты бредишь, Сан Саныч. Тебе семя в голову ударило. Понимаю. Как не понять? У Аннушки ты ежевечерне разряжал свои неутомимые яйца. Теперь не до баб, а семя-то просится на волю!
— Выслушай меня и решай сам. — Маслов посуровел, даже голос его изменился. — Мы возили на грузовиках деньги в Киев. Зарплату в штаб фронта. Большие суммы. Но это бумага. Она цены не имеет в других краях. А не так давно (ещё не знали, что немцы кольцо скоро замкнут, но подозревали, что это вот-вот случится) мне поручили золото из Киевского госбанка вывезти в Куйбышев. Под хорошей охраной, само собой. В первой «эмке» генерал ехал, армейский интендант. Величина! Я с водителем в полуторке. В кузове железные ящики. Позади бронемашина с пулеметом. На всякий случай. Рейс секретный. Водитель не знал, что мы везём. Да и я догадался совсем недавно. Немецкие танки нас засекли на мосту через реку Псёл неподалеку от Миргорода. Хоть и двигались мы ночью с замаскированными фарами. По правде сказать, не ожидали мы, что фрицы и ночью бодрствуют. Верно, торопится, спешит немец Украину захватить, да по Москве всей силой жахнуть.
— Кто бодрствует?
— Фрицы… А ты и не слышал, как теперь солдатская молва немцев окрестила? Фрицы!
— Остроумно. И где теперь это золото?
— Мы не смогли дать задний ход. Танки наш броневик зажгли с первого залпа. Гляжу: и «эмка» — на бок, да и с моста. Я велел водителю и грузовик утопить, не дожидаясь следующего выстрела. Грузовичок в воду ухнул, мы с Сортаваловым выплыли. В кустах на берегу затаились. Немцы нас и не искали. Немцам главное — напакостить.
— Выходит, Сортавалов не в теме?
— Ничего этот шофер не знает. Я ему насвистел, что важные партийные документы везли, для немцев запрещённые.
— И глубоко там? Псёл что за речка? Я, хоть и местный, да не слышал о такой.
— Под мостом очень глубоко, — со значением поднял глаза товарищ Маслов.
— Сортавалов выдаст, когда его — в органы на допрос.
— А и выдаст место, что с того. Там немцы теперь стоят. Может быть, навсегда там укоренились?
— И на что же ты надеешься, интендант?
— Если мы с тобой раскроем тайну киевского золота немецкому командованию, Фёдор, то нам с тобой благодарность выйдет. Немцы, хоть и фашисты, но народ культурный. Отблагодарят, и мы с тобой — вольные птицы. А то ведь убьют нас на войне! Мне пожить ещё охота. А тебе, Федя?
— Гад ты, Маслов, — гневно воскликнул Фёдор. Рот у него не открывался. Прозвучало тихо. — Трус, бабник, подлец! Таким жить на земле не надо. Но не я твой палач. Разговора не было. Выйдем к своим, сразу особистам доложишь, где и как ты золото спас от фашистов. И от наших тебе благодарность будет, может, и орден за отвагу дадут. А об Аргентине лучше забудь. Не для нас Буэнос-Айрес построили. И не надейся улизнуть. Я прикажу бойцам присматривать за тобой, беречь, как важную птицу.
— Подумай, Федя! Я с тобой по-хорошему, по товарищески, почти по-родственному.
— Не родственник ты мне. Нас ведь, пардон, Анна-то не обрáтила. То есть свойственниками не сделала. Я, признаюсь, тогда по пьяне чуть не натворил с ней глупостей. А уж ты, умоляю, сейчас глупостей не наделай, Сан Саныч, — грозно потребовал Фёдор. — Я вижу: у тебя пистолетик штаны оттягивает. Ты его лучше уж при мне не доставай. Не люблю!
Ещё через день оголодавшие и усталые Фёдор и его спутники были ночью остановлены автоматчиками. Солдаты охранения проводили окруженцев к командиру. Фёдор увидел на дороге танки, пушки, множество грузовиков. Днем маскировались в лесах, ночами двигались, выходя из окружения, эти большие силы, о дислокации которых не доложила авиаразведка Клейсту или Гудериану. Потерял эту армию из виду и старик Рундштедт.
— Кто такие? — спросил окруженцев длиннолицый генерал в очках, сидевший в автомобиле, приоткрыв дверцу. Рука его держалась на перевязи. И одна нога тоже была вся в бинтах, без обуви.
— Из окружения движутся, товарищ генерал, — сказал майор, который конвоировал разоружённых друзей Фёдора. — Это по их словам. А оружие у них и консервы — всё немецкое.
— Лейтенант Романов, командир батареи противотанковых орудий, а это остатки расчетов, уцелевшие в сражении у хутора Дрюковщина под Лохвицами.
— Это там убили Кирпоноса… — то ли спросил, то ли констатировал генерал тихим голосом. — Вы видели Кирпоноса, лейтенант? И что у вас с лицом?
— Кирпоноса не видел, товарищ генерал, к началу сражения генерал-полковник Кирпонос был уже убит… А лицо? Это меня, товарищ генерал, из огнеметного танка окатили.
— Из огнеметного? — переспросил генерал. — Вам повезло, товарищ лейтенант, что уцелели. Это редчайший случай. Я генерал-лейтенант Андрей Власов, командующий 37-й армией. Как видите, товарищ лейтенант, я тоже ранен. Ходить не могу. Но с остатками армии я не оставил надежды выйти из окружения. Товарищ майор, — обратился Власов к начальнику караула, — распорядитесь, чтобы лейтенанта перевязали, как следует, отправьте всех к артиллеристам. У нас пушки есть, а расчеты сильно поредели. Интенданта пока придайте пехотинцам. Пусть покомандует ротой. Имейте в виду, лейтенант Романов, я вас не знаю. Как только соединимся с регулярными частями Красной армии, всех окруженцев не из моей армии передам в особый отдел. Есть специальный приказ на этот счет. Желаю вам удачи! Она вам очень понадобится. Прощайте.
Генерал Власов захлопнул дверцу автомобиля. Больше его Фёдор никогда не встречал.
* * *
ИЗ ПАМЯТКИ ДЛЯ КРАСНОАРМЕЙЦЕВ
ПО БОРЬБЕ С НЕМЕЦКИМИ
ОГНЕМЕТНЫМИ ТАНКАМИ (1941-1942)
Огнемётный танк можно отличить по коротким тупым брандспойтам в правой и левой башнях, которые отличаются от пушки тем, что не имеют широких отверстий канала ствола. На некоторых огнемётных танках в задней части находятся мортирки для метания дымовых шашек, хорошо заметные издали.
Смесь хорошо горит в воздухе, развивая температуру до 600–700 градусов. Горение происходит быстро и сопровождается выделением густого чёрного дыма.
Встретив огнемётный танк противника, атакуй его с фланга, не давай ему возможности использовать огнемёты.
Старайся попасть снарядом в правую или левую башню (у основания). Это сразу приведёт к взрыву резервуаров огнемётов или испортит установку. В случае удачного попадания в брандспойт можно даже пулей испортить зажигательное приспособление в нём и обезвредить огнемётный танк.
Немецко-фашистские захватчики, стремясь сломить железную стойкость Красной Армии, вводят в действие различные новые средства борьбы. Необходимо проявлять исключительную настойчивость и военную хитрость, чтобы раскрыть коварные замыслы врага и выработать наиболее эффективные меры борьбы с ними. Тогда ставка фашистов на внезапность будет бита.




Комментариев нет:
Отправить комментарий