Белгородская рапсодия.

артиллерии.
==============
Оглавление.
Предисловие к публикации
в Интернете.
- Глава 12. Тевтонский меч.
- Глава 13. Молот Тора.
- Глава 15. Покаяние.
- Глава 16. Что позволено Юпитеру.
«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.
September 1941 - February 1943. General Evergreen saves Fyodor from execution on the condition that Fyodor will continue to live under a different last name and won’t try to meet Galina. And if he does meet her, he has to admit that it was Evergreen who saved him, a generous man.
Всех окруженцев поместили в просторное, но зловонное здание. Возможно, до войны тут держали лошадей или коров. Разломали ясли и установили по периметру нары из неструганных досок. Пол земляной, стекла в окнах разбиты, зябкий сквозняк, но снаружи новенькие стальные решётки. Выходивших из окружения было много, хоть и не так много, как попавших в плен к врагу, и всех отправляли в «карантинные» зоны.
Конвоиры в фуражках с синим верхом подробно записали сведения о вышедших из Киевского «котла», составили списки. В «свинарнике», где очутились Фёдор, Йоська, водитель Сортавалов, старшина Еремеев, находилось ещё около ста человек, подлежащих «проверке». Никто из них не знал, что каждый десятый из вышедших к своим будет расстрелян в назидание прочим, поскольку лишь трусы не умирают в бою, как герои, а удирают в тыл. Трусам не место в советской стране. И вот они все тут: паникеры, пораженцы, шкурники, мародеры, самострелы, дезертиры. Могут среди них затесаться шпионы и диверсанты. Оттого и проверяют.
На следующее утро всех построили в три шеренги, и офицер с землистым лицом пациента, страдающего от хронического гепатита, пересчитал их, приказал выйти десятым, двадцатым, тридцатым, записал фамилии. Фёдор оказался двадцатым, Йоська двадцать первым. Фёдора отметили в списке. Йоську — нет.
Ближе к вечеру Фёдора отвели в штаб, там он увидел старшего офицера, внешность которого показалась Фёдору знакомой.
— Почему вас, товарищ лейтенант, не направили в медсанбат? — спросил военный с двумя ромбами в петлице. Очень высокий чин, необыкновенный в подобных обстоятельствах.
— Проверяют, — с усилием выдавил из себя Фёдор. Постоянная боль в лице, шее и правом плече, обгоревших в залитом огнем окопе под Лохвицами, измучила парня. Бил озноб, лихорадило. Ему уже не хотелось жить. Смерть прекратила бы его страдания. Но оружие у всех в карантине отобрали.
— Ну и морда, должно быть, у тебя под бинтами! Родная мать не узнает, — серьезным тоном сказал военный и замолчал, морща лоб, словно обдумывая какую-то внезапно пришедшую ему мысль. Он не шутил. Не смеялся. Говорил с прибалтийским акцентом. Страшная мысль мелькнула в мозгу Фёдора. Нет, этого не может быть.
— Ваше имя-отчество, лейтенант?
Они остались один на один в штабной землянке. У входа стоял часовой с ППШ. Рядом с ним в накинутой на плечи шинели покуривал чекист невысокого ранга. Порученец.
— Меня зовут Фёдор Иванович Романов, товарищ старший майор Эвергрин, — ответил Фёдор.
— Мы прежде не были знакомы, а ты меня узнал? Удивительная встреча. Значит, ты из Белгорода? – генерал остро глянул на лейтенанта.
— Так точно.
— Учитель?
Фёдор утвердительно кивнул.
— Как всё же тесен мир! Выходит, это ты Галю Товстоногую натаскивал по русскому? Значит, это Галя тебе обо мне рассказала?
— Так точно, гражданин старший майор госбезопасности.
— Уж сразу и «гражданин» — Эвергрин болезненно улыбнулся. — Ты же не подследственный, Фёдор Иванович.
— Где сейчас Галина?
— Не подследственный, но и не получивший право задавать мне вопросы, — посерьезнев, окоротил Фёдора Эвергрин. — Где Галя, не имеет значения. Она жива, учится в хорошем вузе. В полной безопасности. Важно другое. Я хочу взять её в жены. А она упрямится, капризничает, отказывается. Никак не забудет свою школьную любовь, первую любовь. Догадываешься, какого принца она ожидает?
— Я тоже люблю Галю, — сказал Фёдор. — Это не преступление.
— Слушай, Федя, будь другом, отойди на два шага. Ты ведь хорошо слышишь, поймешь, хоть я начну сейчас говорить тихо. Но от тебя так смердит гноем, что у меня голова кружится и рвота подступает. Я бросаю курить. Галя не выносит табачного дыма.
Фёдор отодвинулся от своего главного в жизни недруга.
— Наверное, тебе Галя многое о нас с ней порассказала. О парке Чаир проболталась?
Фёдор утвердительно кивнул головой.
— И ты меня ненавидишь, Федя?
— Дурацкий вопрос, генерал, — обозлился Фёдор. — Да, я вас ненавижу, Игорь Джоржевич.
— Ты, Федя, спал с Галей?
Фёдор промолчал, уставясь в пол.
— Она не выйдет за меня замуж, пока ты жив, Федя, — сурово произнес Эвергрин. — Ты должен умереть, соперник.
— Об этом нетрудно догадаться и ждать недолго, — пробормотал Фёдор. — Скоро моя голова отгниёт. Не придётся вам на меня даже пулю расходовать.
— Нет, не так, дружище! Ты попал в расстрельный список. Всех окруженцев мы должны подвергнуть децимации. Завтра утром зачитают приказ и каждого десятого расстреляют…
— Какие же вы сволочи!
— Кто это «вы»?
— Такие, как ты, генерал! Люди терпели лишения, пробивались к своим, чтобы с новыми силами и с новым оружием бить фашистов, а их к «стенке»? Привет!
— Есть указание правительства. Что нам тут обсуждать? Завтра Фёдор Романов умрет. На родину или по месту жительства отправят похоронное извещение. Галя об этом узнает, поплачет и станет моей по-настоящему.
— Не любит тебя Галя и никогда не полюбит. Вот ты и бесишься, товарищ американец. Убей меня три раза, а из Галиного сердца тебе меня не выцарапать.
— Сердце девичье податливо, но память первой любви сильна! Я согласен с тобой, Фёдор. И я решил не убивать тебя. — Эвергрин сделал многозначительную паузу. — Фёдор Романов умрет, а ты — нет.
— А я думал, что это у меня с головой беда, — удивился Фёдор. — Оказывается, вы, товарищ генерал, ещё сильнее свихнулись!
— Прошу, Федя, ответь, — Эвергрин ещё больше понизил голос, — сможет ли Галя любить меня, если будет считать (а вдруг и дознается!) твоим, Федя, убийцей?
Фёдор отрицательно помотал головой.
— А твоего, Федя, спасителя Галя сможет если не полюбить, то хотя бы зауважать?
— Глубоко вы запустили свой невод, товарищ генерал! Шахматная многоходовочка. Мне предоставлена роль пешки, которая в эндшпиле превращается в ферзя?
— Выбирай: смерть или жизнь, но придётся с Галей тебе впредь не встречаться. Хотя, можешь и встретиться с Галиной, если с войны вернёшься. Она уже станет моей женой. Но я ревновать её не буду никогда. Мужу своему, даже не слишком любимому, Галя не изменит. Гордая. Если уцелеешь на фронте, встретимся после войны. Но поведай Гале тогда, кто тебя спас. Только это слово мне дай. Я это прошу. Совсем немного. Больше я от тебя, Федя, ничего не требую. Сам все поймёшь. Это счастье для меня и для тебя, да и для Галины тоже, что наши фронтовые стежки-дорожки сплелись в неразрывный узел.
— Я представить себе не могу, какую игру вы затеяли? Человек всегда выбирает жизнь. Зачем вы спрашиваете об этом меня?
— Значит, согласен на мои условия? И учти, что я совершаю серьезный служебный проступок. Откроется наше озорство, то и мне, и Гале плохо будет. Ты же догадываешься, как поступают с членами семей предателей родины. Ведь то, что я сейчас делаю, можно квалифицировать именно как предательство, а не банальное кумовство. Странно, но мы с Галей оказываемся в твоих руках, Федя. Буду молить дьявола, чтобы тебя всё-таки убили.
— Ничего не понимаю! Дарите мне жизнь, что бы меня убили. Что-то с русским у вас, генерал, напряг!
— Сейчас я дам тебе бумаги другого артиллериста. Он погиб. Он моложе тебя на два года. Родился в деревне под Валуйками, твой земляк фактически. Зовут его Фёдор Иванович Ромов. Стоит ли жизнь двух букв в фамилии?
— Вы, генерал, хотите сделать из меня подобие графа Монтекристо?
— А кому ты захочешь мстить, Федя? Тебе мстить некому. И даже я, твой злейший враг, становлюсь твоим благодетелем. Вот что Галя с нами сделала.
— Меня многие знают. Откроется, что я выдаю себя за другого. Подозрительно.
— Тех, кто тебя знает, мы ликвидируем. В нашем с тобой романе они уже лишние персоны. Война! Кто знает, сколько ещё советских людей погибнет? С бумагами Ромова тебя сейчас отвезут на станцию и посадят в санитарный поезд. Поправишься, и тебе врачи оформят хорошие документы. Часть, где служил Ромов, почти вся истреблена. Остатки переброшены на Волхов. А там тоже мясорубка. Тебя после госпиталя — я дам указание, — направят дослуживать в Ростов-на-Дону. Это самое безопасное направление. Через год или два война закончится. Уезжай куда-нибудь подальше после войны. Или наоборот, будь под моим присмотром. Галя обрадуется, что ты воскрес, я так думаю. А в родных краях с тобой после такого сильного ожога никто из друзей детства не поздоровается. Трудно тебя узнать, Федя!
— Вы сумасшедший, Эвергрин! — прошептал Фёдор. — Пёс с вами. Давайте военный билет этого Ромова. Фотографии в нём, как положено, нет. А и была бы, огонь-то лицо перекосил. Мать не узнает.
Эвергрин передал Фёдору тонкую пачку бумаг. Велел прочитать и запомнить, пока доедут до врачей.
— Вам придется кого-то убить вместо меня, генерал? — обеспокоился Фёдор. — В расстрельном списке, мне кажется, не оставляют вакансий?
— Не волнуйся об этом, Фёдор, — успокоил его Эвергрин. — Возьмём твоего соседа, этого Басинзона, например. Придётся расстрелять ещё и старшину Еремеева. Эти люди хорошо тебя знают. А прочие, не вспомнят при встрече. Только не пой впредь свою рапсодию. О-кей?
— Басинзон — мой друг. Я ему жизнью обязан. Не смейте! — возмутился Фёдор.
— Немецким танкам ты тоже будешь блеять: «Не смейте убивать моих друзей»? — передразнил Фёдора генерал. — Хотя, окажись мы в Штатах, меня, конечно, обвинили бы в антисемитизме. Извиняет меня лишь то, что Еремеев, конечно, никакого отношения к мировому еврейству не имеет!
Фёдор окаменел. С подобным цинизмом он ещё в жизни не сталкивался. Эвергрин вызвал офицера-порученца, велел ему отвезти раненого на станцию, где должен проходить санитарный поезд, и сдать врачам от лица органов госбезопасности.
Утром зачитали приказ о децимации. Двенадцать человек из их барака повели на расстрел. «Я стоял двадцать первым, сволочи!» — крикнул Йоська, когда его подвели к приспособленному для братской могилы овражку. Старшина Еремеев и другие приговоренные не проронили ни слова.
* * *
Зимой 1942 года военно-медицинская комиссия направила лейтенанта Ромова опять в артиллерию. На Южный фронт. Этот тяжко раненный и обожжённый офицер вполне поправился и не годился в тыловые инвалиды. Руки-ноги-глаза работали исправно, а красная морда — не помеха командовать орудийным расчетом и даже батареей. Высшего образования у Ромова не было, война помешала инженерный диплом получить — забрали в армию, как говорилось в сопроводительных документах, со второго курса, это препятствовало уверенному продвижению в военной иерархии. Армии не нужны карьеристы или теоретики, нужны практики, и этот Ромов доказал военной комиссии, что противотанкист он опытный.
Эвергрин, отправляя Фёдора на юг, предполагал, что немцы с наступлением тепла вновь ударят по Москве. Зимне-весенние отчаянные атаки советский войск на Харьков и Ржев были фашистами остановлены. Неприятель закрепился на удобных ему рубежах, но ударил как раз на юге.
Эвергрин не мог знать, что захват Сталинграда был для Гитлера мечтой-фикс по нескольким причинам. Одна из основных заключалась в том, что Сталинград — крупный промышленный город на берегу Волги, по которой и вдоль которой пролегали стратегически важные транспортные пути, соединявшие центр России с южными регионами СССР, в том числе Кавказом и Закавказьем. Таким образом, захват Сталинграда позволил бы Германии перерезать жизненно необходимые для СССР водные и наземные транспортные коммуникации, надёжно прикрыть левый фланг наступающих на Кавказ сил и создать серьёзные затруднения со снабжением для противостоявших им частей Красной армии. Наконец, захват города, носившего имя Сталина — главного врага Гитлера, стал бы также и идеологической победой Германии, воодушевив солдат и население рейха.
Как и прежде водилось, Сталин не прислушался к рекомендациям прозорливого генерала Георгия Жукова, предлагавшего наносить удар всеми силами на одном участке фронта. Вождь мирового пролетариата рассеял силы страны. Одних военачальников он бросил прорывать блокаду Ленинграда, других — гнать немцев от столицы в районе Ржева, третьих — освобождать Харьков. Все эти военные операции завершились поражениями, колоссальными потерями бойцов Красной армии, хотя и оттянули большие силы фашистской Германии. Немцы с присущей им рациональностью и педантичностью действовали весьма обдуманно. Так, на Украине в середине мая они ретировались, о чём с восторгом писали советские газеты, позволив дойти красноармейцам до самого Харькова, в результате чего советские позиции образовали выступ за линию фронта. Танковым дивизиям вермахта не составило труда по едва просохшей равнине напасть и окружить большую часть Юго-Западного фронта. В последующих трёхнедельных боях, более известных как «вторая битва за Харьков», наступающие части Красной армии потерпели тяжёлое поражение. По немецким данным, только в плен попало более 240 тысяч человек. Красная армия потеряла большое количество тяжёлого вооружения. После поражения под Харьковом фронт южнее Воронежа оказался практически открыт для наступления немецких войск в направлении Ростова-на-Дону и Кавказа.
В мае 1942 года Гитлер приказал группу армий «Юг» разделить на две новых. Группа армий «А» должна была продолжить наступление на Северный Кавказ. Группа армий «Б», включающая 6-ю армию пятидесятидвухлетнего Фридриха Паулюса и 4-ю танковую армию пятидесятисемилетнего Германа Гота, должна была двигаться на восток, по направлению к Волге и Сталинграду.
Для наступления непосредственно на Сталинград были даны командующему Фридриху Паулюсу, в декабре 1942 года получившему звание генерал-фельдмаршал, 14 дивизий, в которых насчитывалось около 270 тысяч человек, три тысячи орудий и миномётов и около семисот танков.
Летом 1942 года во время быстрого и неожиданного отхода советских войск с Кубани, Ставрополья и Кавказа к Сталинграду и Астрахани, батарея Фёдора Ромова жгла эти фашистские танки и у Ростова-на-Дону, и у Кисловодска, и в Калмыцких степях. Танки огрызались. Дважды Фёдора задевало осколками, он по месяцу проводил в госпиталях, где медицинские сестры всхлипывали, сожалея, что статный и вежливый офицер так «изукрашен» германским огнеметом, что даже самые отчаянные не решались поцеловать его в губы. Фёдор больше не пел, не искал музыкальных инструментов, он озирался по сторонам, особенно в кругу новых офицеров, боясь заметить знакомые лица.
Однажды в Калмыкии он в соседнем полку вроде бы заприметил Лешку Егорова с которым делил паёк в Алма-Атинском лагере и которого научил «Бригантине», доросшего уже до начальника штаба батальона. Но этот офицер, прошагал мимо красномордого артиллериста, не узнав старого товарища. Это ободрило Фёдора. Под такой маской он готов был ждать конца войны, чтобы ещё раз одним глазком взглянуть на Галю.
Никаких сведений из дома он, разумеется, не получал. И сам он не писал даже Ондрию Шаповалу. Зато его близкие узнали, что Фёдор Романов убит в Киевском «котле». Это Эвергрин подсуетился. «Похоронка» долго путешествовала по Советскому Союзу. Потом попала в руки Веры Грудининой в Ташкенте. Вера известила о несчастье Ондрия Шаповала, с которым изредка переписывалась, и Галю, одновременно с учёбой в педвузе работавшую в иностранном отделе одного из эвакуированных наркоматов в Куйбышеве.
Галя плакала и даже норовила свести счеты с жизнью. К новому 1942 году она немного успокоилась и вышла замуж за генерала Эвергрина. В марте 1942 года Галя родила сына и назвала его Романом.
* * *
В начале декабря 1942 года артиллерия под Сталинградом выполняла важнейшее задание. Необходимо было задержать или остановить танки, шедшие на прорыв к окруженной армии фельдмаршала Паулюса. Личный состав батарей перетасовали, присылали как новобранцев, так и опытных солдат из других частей. У Фёдора во взводе разведки и управления появился средних лет «окающий» старшина, могучего телосложения и с волжским акцентом, похожий на писателя Горького.
Через несколько дней старшина Иванов в сумерках приблизился к Фёдору:
— Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант?
— Обращайтесь, — ответил Фёдор, догадываясь, о чём его спросит старый знакомый.
— Вроде я признал вас, Фёдор Иванович. Вы моим курсантом были в учебке. Только лицо у вас другое и фамилия… Я сомневаюсь… Я голос признал.
— Ты не ошибся, старшина, на ком вся Россия держится.
— Не на мне, а на моей фамилии, — улыбнулся старшина Иванов.
— И я тебя не забыл, старая портянка! Отойдём-ка, Николай Николаевич, да побалакаем по душам.
— И закурим по одной?
— Я бы не стал на позиции курить. Немец уже близко. А где фрицы, там и снайперы.
Они заскрипели по плотному степному снегу валенками, отошли к сложенным за сугробом ящикам со снарядами.
— Ты скажи, Иванов, как на фронте очутился? Лев тебя не хотел отпускать? — поинтересовался Фёдор.
— Добился, товарищ старший лейтенант. Уверлей помог.
— Строевыми песнями обозлил майора?
— Так точно! После вас курсанты новые прибыли. В сентябре их выпуск, а они назло Льву снова об Уверлее грянули. Меня, понятное дело, в политотдел. Сначала мягко стелили, кто научил, потом меня кто-то из офицеров старой портянкой обозвал за потерю бдительности. Я за словом в карман не лезу, вы знаете. Покрыл их всех трехэтажно! Лев плюнул, по старой дружбе под трибунал меня не отдал, в солдаты разжаловали и — на фронт.
— Волшебная сила искусства, — констатировал Фёдор.
— Да уж, товарищ старший лейтенант, мечтаю, смеха ради, после войны прочитать книги этого Киплинга, — старшина Иванов потер свои усы, бросил окурок, высморкался в снег и опять надел рукавицу.
— Поторопись, а то ведь опять могут признать англичан плохими, и Киплинга запретят. Где ж воевал, Николай Николаевич?
— Сначала я на Волховском послужил. Крепко побили фашистов, из Тихвина их погнали. Летом решило командование в Ленинград пробиваться болотами через Тосно. Нас включили в состав Второй Ударной армии.
— Значит ты, старшина, власовец? — усмехнулся Фёдор.
— Дурная шутка, товарищ старший лейтенант, — обиделся старшина Иванов. — Мы тогда и не знали, что этот Власов станет предателем. Даже Сталин этого не знал.
— Никто ничего не знает, старшина, — вздохнул Фёдор. — Это основное знание, которое даёт нам война. Я ведь тоже «власовец», ещё больше, чем ты, старшина. Выходили вместе из окружения в сентябре прошлого года. Даже беседовал я с этим Власовым. А как по-разному сложились наши судьбы! И после Волхова где побывал, Николай Николаевич?
— Мы вырвались-таки из Тосненского котла. Как окруженца, меня — под децимацию. Но повезло, к тому времени отменили кровавый приказ. Античную дикость заменили новой. Вышел приказ «Ни шагу назад». Меня наградили за храбрость, повысили в звании. Потом снова отметили и повысили. И теперь я опять старшина. Разведка.
— А по портянкам не скучаешь?
— Никак нет, товарищ старший лейтенант, не скучаю, хотя и портянки на войне важны. Босяком-то бить врага гораздо труднее.
— Слушай теперь мою историю, старшина!
Фёдор отодвинулся от снарядных ящиков и закурил все же папироску. Старшина последовал его примеру. Сугроб и земляной вал, образовавшийся после рытья окопов и оборудования позиций для пушек, отгораживал их и от своих бойцов, и от немецких снайперов.
— Это было под Полтавой. Меня обожгли из огнемета. Но я не умер. С остатками расчётов нашей разбитой батареи мы старались прорваться к своим, встретили разбитую армию Власова. Потом люди Власова сдали нас, окруженцев, чекистам в карантин. Там я окончательно сдулся и потерял сознание. Очнулся уже в госпитале. Кое-как оклемался. И здесь добила меня, Федьку Романова, фронтовая неразбериха. Замотаны все до предела, не спят сутками военврачи и фельдшеры. На Романова отправили похоронку, а мне по ошибке (умер-то этот Ромов, тезка мой!) выдали его документы. Объяснили, что если я шум подыму, моих спасителей накажут за халатность. Кончится война, я восстановлю свою фамилию. А уж фашистов можно бить и под чужой. Война все спишет, так ведь?
— Это так, товарищ Ромов.
— А ты не говори никому. Вдруг сплетни пойдут? Я ведь не шпион, не диверсант, сам знаешь. Не говори.
— Не буду, Фёдор Иванович.
— Если доживем, поможешь мне после войны, коль придётся удостоверить личность.
— Помогу, товарищ старший лейтенант.
На следующее утро издалека донесся рев танков, на позиции артиллеристов, заметные по разворошенному снегу с воздуха, сбросили бомбы несколько «Юнкерсов». А за самолетами и танки типа «Панцер-3» возникли в прицелах орудий.
Бог войны Тор нанес деблокирующий удар, спасая окруженных на Волге германцев. Началась операция «Винтергевиттер» — «Зимняя буря». Острие группы армий «Дон» под командованием генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна, нацелилось на Сталинград. На пути танков стали противотанкисты старшего лейтенанта Ромова, а корректировал их убийственный огонь разведчик старшина Иванов. На его фамилии вся Россия держится. Удержались на позициях и противотанкисты.
Не стихающий ни днём, ни ночью бой продолжался с 12 по 24 декабря 1942 года. Заснеженная степь превратилась в черный, пышущий языками дымного пламени ад. Потом все стихло. Обессиленные немцы подняли руки. Битва под Сталинградом, продолжавшаяся более шести месяцев, завершилась полной победой советских людей над фашистской нелюдью.
Тяжелую цену заплатил советский народ за эту победу над захватчиками. Красная армия потеряла на этом участке убитыми в поле, умершими от ран в госпиталях, пропавшими без вести около полумиллиона человек, сильных мужчин, чьих-то отцов, и молодых парней, которые могли бы стать отцами. Но девушки-сверстницы своих женихов уже не дождутся.
Потери немцев исчисляются тремястами тысячами, в числе которых сто тысяч попавших в плен. Немецких союзников (итальянцы, румыны, венгры, хорваты) пало порядка двухсот тысяч человек. Число погибших мирных жителей в Сталинграде и его пригородах невозможно установить даже приблизительно, но счёт идёт не менее чем на десятки тысяч.
Среди погибших не было ни Фёдора Ромова, ни старшины Николая Иванова. Героев нашей книги судьба помиловала, старушка с косой обошла их стороной.
* * *
О БОЯХ НА ХАРЬКОВСКОМ НАПРАВЛЕНИИ
Некоторое время назад Советскому Главному Командованию стали известны планы немецкого командования о предстоящем крупном наступлении немецко-фашистских войск на одном из участков Ростовского фронта. На этом участке немцы сосредоточили не менее 30 пехотных и 6 танковых дивизий. Советское командование начало наступление на Харьковском направлении, чтобы сорвать планы немцев. При этом в данной операции захват Харькова не входил в планы Советского Командования.
В течение двух недель на этом участке фронта происходили ожесточенные бои.
Немцы потеряли убитыми и пленными более 90 тысяч солдат и офицеров. Наши войска в этих боях потеряли убитыми до 5 тысяч и пропавшими без вести 70 тысяч человек.
Немецкое командование рассматривает бои под Харьковом, как свою новую победу, и сообщает при этом фантастические цифры якобы захваченных в плен советских солдат и уничтоженной советской техники. В ответ на эти измышления мы можем только сказать: ещё несколько таких «побед», и немецкая армия будет полностью обескровлена.
Совинформбюро
Газета «Правда», 31 мая 1942 года, №151


Комментариев нет:
Отправить комментарий