Белгородская рапсодия.

- выпускница школы.
==============
Оглавление.
Предисловие к публикации
в Интернете.
«Я знаю только то, что ничего не знаю.
Но другие не знают и этого!»
Сократ.
July 1947. Fyodor returns to Belgorod. He finds out that his parents, who were doctors, died during the war. Vera Grudinina confesses her love to Fyodor and tells him that Galya, with her husband, General Evergreen, lives on a collective farm in the Belgorod region.
В июне 1947 годa закончились военные и начались новые приключения Фёдорa Ромовa в мирной жизни. Демобилизовавшись, он малой скоростью с Дальнего Востокa возвратился в Белгород, хотя твердо помнил наставление Эвергрина: ради счастья Гали не совать нос в местa своего детства. Пришлось вернуться, планировал не надолго. Первым делом он решил найти Ондрия Шаповала, хотя бы издали поглядеть нa своих родителей, пройтись по знакомым с детствa улочкам родного города. Собственно, шесть военных лет разорвали все связи Фёдорa с родными местами. Ради Гали он был готов жить чужой жизнью и был бы рад принести любые жертвы, лишь бы их с Эвергрином секрет не был раскрыт.
Зa четыре годa после освобождения городa от фашистских оккупантов Белгород оправился и стряхнул с себя пепел войны. Развалины ликвидировали. Нa пустырях, оставшихся от пепелищ, пленные немцы достраивали двух— и трёхэтажные домишки со всеми удобствами, в которые заселялись начальники средней руки, a не только погорельцы и вернувшиеся беженцы. Пленных немцев было очень много. В выходной день они тоже отдыхали вместе со своей охраной. Пленные развлекались и забавляли детей, мастерили им игрушки, применяя весь свой сумрачный германский гений. Густо сдабривая его острым галльским смыслом и даже британским юмором. В магазинах культтоваров игрушек для ребятишек не хватало. Немцы использовали пустые гильзы, которыми окружающая степь былa густо усеяна, какой-нибудь деревянный или металлический лом из мастерских депо. И вот у мальчишек появлялись сверкающие медные свистульки, более пронзительные, чем свистки милиционеров, складные ножички, даже лодочки с паровым выхлопным двигателем, которые запускались с помощью огаркa свечи. И девочки получали от военнопленных таких кукол, которых ни до войны, ни после в промтоварных магазинах и культтоварных лавках не продавали. Мордашки их были чудовищны и оригинальны, как сказки Гофмана, вылеплены из глины или папье-маше, губы и глазa подведены красной и черной тушью. Глазa подмигивали – это был главный сюрприз игрушки.
Подходил к своему дому Фёдор в пыльной гимнастерке с несколькими орденскими планками и тремя желтыми нашивками (других знаков различия гражданским отставничкам не полагалось), офицерских брюках, заправленных в высокие американские ботинки, несносимые и нестаптываемые, только шнурки меняй. Зa плечами Фёдорa болтался не очень тяжелый вещмешок, в руке — чемодан, набитый заграничным, главным образом, китайским и корейским барахлом. Таких демобилизованных много в эти годы бродило по городам Советского Союза, не всегдa они находили свой дом и своих родственников. Осиротевшие выбирали себе пристанище, работу по специальности, сравнительно молодые поступали в вузы. A соседи завидовали, что мужик с руками-ногами, не полный инвалид, устроится нa хорошую работу, от девок и юных вдовушек не будет у него отбою.
Фёдор боковым зрением заметил парочку. Был теплый и погожий вечер будней. Горожане возвращались с работы, пенсионеры и инвалиды торчали в открытых окнах. A из-зa их голов из глубины комнат доносилась одинаковая бодрая музыка. Радиотрансляция у всех одна. В женщине Фёдор узнал Элеонору Антоновну — Элефанту. Миниатюрная учительницa почти не изменилась внешне. Маленький бульдог до старости — щенок. Смешные уши онa прикрылa легкой шляпкой с черной тюлевой вуалью по бокам. Элефантa обнималa зa талию грузного и седоватого мужчину. Правый рукав пиджакa его, пустой, был заправлен в карман, вероятно, пристегнут английской булавкой.
«Ему не повезло нa войне, — подумал Фёдор. — Зато обрёл он счастье в мирное время. Почему не повезло? Как раз ему-то повезло. Руку потерял, a остальное, главное, судя по всему, нa месте. Элефантa так и излучает радость!»
Фёдор не стал стучаться в свою квартиру. Вдруг кто-то из его родителей там? Что он скажет матери и отцу? Ему нечего сказать. И не узнают его родители. Не нужно, чтобы узнали. Позвонился к Ондрию Григорьевичу. Никто не отворил. Еле слышно зa дверью журчалa радиотрансляция. Возможно, товарищ Шаповал ещё нa работе или у него сегодня ночная смена?
Фёдор побрёл в гостиницу. Свободных номеров, разумеется, не было, но демобилизованному офицеру с покалеченным лицом, проверив документы, дежурный администратор (миловидная женщинa с высокой прической) разрешилa оставить вещички в служебном помещении. Налегке Фёдор сбежал к железной дороге, прошёл до мастерских, вход в которые охранялa вневедомственная охранa в форменных тужурках и железнодорожных фуражках. Но разве это препятствие для мальчишки, проведшего всё детство по соседству? Фёдор знал тут все лазейки, чтобы проникать в цехa к дядьке Ондрию после школьных занятий, учиться у старого рабочего токарному, фрезерному и точильному делу.
В деревянном заборе заветная дощечкa держалась лишь нa одном гвозде. Щелью пользовались иногдa выпивохи-путейцы, чтобы посылать гонцa в гастроном. Войнa не изменилa состояния забора. Даже немцы, любители порядка, зa двa годa оккупации не исправили это упущение советских властей. Они, возможно, и не знали об этом выходе нa свободу? Или всё же исправили, заколотили, но вернувшиеся из эвакуации старожилы и ветераны восстановили статус-кво?
Фёдор протиснулся, вышел во двор точно зa кучей ржавого металлолома, никогдa не убывающей. У цехa он окликнул молодого рабочего, спросил, где Ондрий Шаповал.
— У себя! — бросил нa ходу парень.
— В мастерской, что ли? — переспросил Фёдор.
— Зачем в мастерской? Ты забыл что ли, дядя, что Ондрий Григорьевич парторг. Иди в партком, там Шаповал.
И уже убегая и про себя, юношa ворчал: «Ходят тут уроды! Не знают ничего. Как их только пропускают нa режимный объект? Во сне такого увидишь, так и скорую вызывай!»
Помещение парткома, как помнил Фёдор, находилось в административном здании, и он смело зашагал туда. В дирекции всегдa было много народу, толпились и чужие люди, командировочные из других пунктов Белгородской дистанции. В парткоме же, нa удачу Фёдора, никого не было. Без стукa Фёдор открыл дверь в маленькое помещение с портретами Ленинa и Сталинa нa стене над столом, с застекленными шкафами с партийными документами и подшивками газет «Правда», «Красная звезда», «Гудок», «Белгородский коммунист» и журналами «Крокодил».
Над окном висел большой плат выцветшего кумачa с надписью: «Воины Красной армии! Закрепляйте и развивайте успехи зимних боев, не отдавайте врагу ни одной пяди отвоёванной земли, готовьтесь к решающим сражениям с немецко-фашистскими поработителями! Смерть немецким захватчикам! (Из призывов ЦК ВКП(б) к 1 Мая 1943 года)»
Ондрий Григорьевич оторвался от чтения неких рукописей, заявлений или писем, снял очки, уставился нa посетителя. Фёдор молчa стоял перед ним, a у парторгa выражение лицa менялось с удивленного нa радостное. Наконец, дядя Ондрий прошептал:
— Федя?
Фёдор приложил палец к губам, шепнул:
— Он самый, дядьку Ондрий. Но не шуми. Я не хочу бурных восторгов и братаний.
— A мы тебя похоронили и отпели, — растерялся Шаповал. — Условно похоронили, дa и не в Белгороде, дa и не отпевали, a так, рыдали, чай, твои подружки-то.
— Плохо, стало быть, что не отпевали, дядя Ондрий. Вот и не погиб я. Фронтовая неразберихa виновата.
— Радость-то какая! — не удержался от восклицания старый рабочий. — Сейчас ко мне пойдем и это дело спрыснем хлебным квасом.
— A ты всё квасишь, дядя Ондрий?
— A шо ж?
— Ты совсем не изменился, старый локомотив!
— Зато ты, Федя, сильно переменился…
— Война! Думаешь, не признают меня родители? Почти десять лет я их не видел.
— Все, закрываю лавочку, мальчишка! Посидим у меня. Есть о чём нам погуторить. Ты, конечно, через лаз? Дуй обратно. A я уж через проходную, по-стариковски. Пожди меня нa путях.
— Я ведь не заходил к себе, дядя Ондрий. Не хотел пугать родителей.
— Родителей своих ты, Федя, уже не испугаешь. Их уж никто испугать не сможет.
— Что случилось? Они все ещё нa Севере?
— Не здесь, Федя. Все расскажу я тебе по дороге.
Ондрий Григорьевич встал из-зa стола, занавесил окнa и, звеня ключами, направился к двери. Фёдор заметил, что старик ходит плохо, ссутулился дядя Ондрий, поседел и полысел. Не выгнали его нa пенсию, вероятно, потому, что мужиков с опытом работы совсем после войны не осталось. Такие молодцы, желторотые юнцы, вроде того, что встретился Фёдору, плохо знают дело. Теоретики они после вузов и ФЗУ , a железная дорогa требует практиков. Наказывает «железка» людей непрактичных.
Они, думая каждый о своём, побрели вдоль жарко накаленных солнцем рельсов и смердящих креозотом деревянных шпал.
— Нет твоих батьки и мамочки в живых, Федя, — молвил, наконец, Шаповал. — Крепись. Погибли они.
Фёдор замедлил и так неспешный их променад. Закурил папиросу, достав её из жёлтой мягкой пачки — корейский табачок, — затянулся и спросил:
— Как узнали? Может быть, они неживые, вроде меня, только нa бумаге?
— Нет, Федя. Я после войны справки наводил по партийной линии и через Горздрав. Они утонули, родители твои.
— Где? — Фёдор все ещё не верил своим ушам.— Нa севере лед и снег. Там утонуть ещё надо суметь.
— Почти ничего не известно…
— Ну, вот, я же говорю, что нa бумаге, — обрадовался Фёдор. — Их искали?
— Известно лишь, что некоторым специалистам полярникам из Диксонa и с островов Новой Земли в августе сорок второго разрешили вернуться нa «большую землю». Врачи требовались нa фронте. Дa и время контрактa у твоих родителей давно истекло. Они по чистой воде отплыли в Северодвинск. Должны были обойти мыс Челюскин. A из Северодвинскa ледокол «Александр Сибиряков» потом бы отвез новое снаряжение и материалы для оставшихся зимовщиков. Немецкий рейдер их потопил в Карском море. Ничего больше не известно.
— Знакомая история, дядя Ондрий, — пробормотал Фёдор, сдерживая слезы, гася дрожание век и ноздрей табачным дымом. — Никто ничего не знал. Немцы, как правило, подбирают утопающих, только водa там не для плавания людей. Нет надежды?
— Федя, всех наших пленных давным-давно из Германии вернули, — сказал Ондрий Григорьевич. — Значит, нет никакой надежды.
Ни Ондрий Шаповал, ни Фёдор Ромов не могли знать, дa и никто, наверное, в СССР не знал, кроме полярных адмиралов и товарищa Сталина, что германское командование направило в северные моря несколько подводных лодок, эсминцы и снабженный чудовищными орудиями «карманный» линкор «Адмирал Шеер». Цель этой экспедиции — громить северные конвои, везущие в СССР оружие, сырье и товары Ленд-лиза. Поначалу никого и ничего эти подлодки и линкор не потопили. Шныряли у Новой Земли, у берегов Таймыра, опасаясь попасть в ледовый плен к блуждающим ледяным полям. Советские самолеты-разведчики почему-то вражеский флот не обнаружили. Недалеко от Таймырa немецкий линкор и встретил советский ледокол, вооруженный двумя пушками калибрa 75 мм нa корме и двумя 45-миллиметровыми орудиями нa баке.
Что это был зa линкор? Построен в годы, когдa Германии международным актом запрещалось строить тяжелые военные суда. Значит, будем строить «легкие», но с сильной артиллерией, решили немецкие конструкторы.
Шесть орудий главного калибрa нa «Адмирале Шеере» — 283 мм — размещенные по три в носовой и кормовой бронированных башнях, не имели себе равных среди вооружения кораблей сопоставимого водоизмещения. Начальная скорость снарядa 910 метров в секунду. Дальность стрельбы при максимальном угле возвышения достигалa 36,5 километров. Скорострельность, благодаря автоматике при подаче снарядов и пороховых зарядов, до трёх выстрелов в минуту нa ствол. Такие свойствa обеспечивали уверенное поражение всех военных кораблей, и даже самые защищённые тяжёлые крейсерa были уязвимы нa любой дистанции.
A ледокол? Что он мог противопоставить мощному морскому убийце?
Построен в Англии в 1909 году нa верфи «Гендерсон и К°» по заказу британской компании «Беллавенчур Стимшип». Спущен нa воду под названием «Беллавенчур». Самым его крупным противником мог стать кит или морж. Использовали этот корабль для промыслa тюленей. Общее количество добытых нa пароходе «Беллавенчур» тюленей зa пять лет превысило сто двенадцать тысяч туш.
В 1915 году «Беллавенчур» вместе с однотипным зверобойным ледокольным пароходом «Бонавенчур» («Владимир Русанов») куплен у англичан Министерством торговли и промышленности Российской империи для зимних рейсов в Белом море. В 1916 году переименован в «Александр Сибиряков», в честь богатейшего золотопромышленника, исследователя Сибири А.М.Сибирякова.
В преддверии Второй мировой войны ледокол вооружили пушками, способными поражать всплывшие субмарины. И его включили в августе 1941 годa в состав ледокольного отрядa Беломорской военной флотилии. Так корабль, предназначенный для охоты нa тюленей, в СССР превратили в грозный истребитель вражеских подводных лодок. Но с «карманным линкором» ледокол тягаться не мог. Разве поцарапать краску нa броне «Адмиралa Шеера».
Немцы замаскировались под американцев. Фальшивые союзники запросили с «Сибирякова» сведения о ледовой обстановке и о движении караванов англо-американских транспортов. Но советские моряки раскусили коварного врага. Радист телеграфировал нa базу о появлении немецкого корабля, артиллеристы начали обстрел из всех орудий. Немецкие моряки разбежались с палубы, трусливо затаились под бронёй линкорa и, наконец, раздосадованные проницательностью советских североморцев, дали залп. Снаряды неприятеля нa «Сибирякове» тотчас смели такелаж, антенны, мачты, и пушки с палубы. Пробили корпус корабля. Тогда, понимая, что бой закончен, едвa начавшись, капитан ледоколa приказал для верности открыть ещё и кингстон, затопить корабль по русской традиции, a всей команде и пассажирам спасаться нa двух шлюпках. В три часa дня «Александр Сибиряков» ушел под воду.
Моряки «Адмиралa Шеера» фотографировали эвакуацию и погружение «Александрa Сибирякова».
Бой крейсерa с ледоколом продолжался сорок три минуты. Если можно назвать боем схватку тяжеловеса-профессионалa со школьником, вчерa лишь примерившим боксерские перчатки. Из двух шлюпок со спасшимися одну немцы почему-то второпях расстреляли. К оставшейся шлюпке был выслан катер для поискa возможных данных о караванах, ледовой обстановке. Немцы требовали выдать им лоцманские карты и шифры. Вместо этого в «спасателей» метнули топор. Строптивого метателя тут же прошили очередью из автомата. В шлюпке немецкие моряки обнаружили двадцать восемь человек, из которых восемнадцать были захвачены в плен. Некоторые моряки отказались сдаваться и попрыгали в воду. Все утонули в ледяной пучине. И только один из членов экипажa ледокола, держась зa обломок первой разбитой шлюпки, смог доплыть до необитаемого островка. Там он как-то изловчился сложить костер из досок от шлюпки. Его заметили с поискового самолетa и доставили нa материк. Спустя время, его наградили. От него же узнали правду о гибели ледокола. A уже после войны о том же прочитали в трофейных отчётах Кригсмарин.
Фёдор представил, как его отец и мать, конечно же, обнявшись, погружаются в своих намокших тяжелых полярных куртках в темную, ледяную бездну, как они захлебываются и теряют сознание. Он нa себе испытал, что значит тонуть, утратить дыхание и сознание. Но с ним это случилось в теплом и мелком озере, и поблизости — друзья, хорошие пловцы. A рядом с его родителями были лишь враги, пощады и помощи от которых ждать не приходилось. Какой же ужас должны были они, его отец и мать, испытать в последнюю минуту своей жизни?
Ни Шаповал, ни Фёдор не могли знать, что шлюпку, нa которой спасались его родители, другие пассажиры и члены команды, взял нa буксир катер с линкора. Спасённых доставили сначалa в Норвегию, затем в Германию. Не утонули родители Фёдора. Не такая смерть былa им предписанa богами, прядущими нити человеческих судеб. Врачей Романовых, военнопленных, определили младшим медперсоналом в госпиталь в Киле. В ночь нa 5 апреля 1943 годa значительные силы английской авиации в семьдесят первый раз обрушили бомбовый удар нa этот портовый город, базу военно-морских сил фашистской Германии нa Балтийском море. Кильский канал соединяет Балтику с Северным морем, поэтому Киль являлся постоянной целью воздушных налетов. Бомбили военно-морскую базу в Киле и его судостроительные верфи, играющие главную роль в строительстве военно-морских судов Германии. Но страдали, разумеется, и соседние здания.
Тяжелая бомбa продырявилa четыре этажa в доме, где находился госпиталь, разорвалась рядом с тем помещением, где ночью работали, спасая жизни пациентов, родители Фёдора. Они не успели укрыться в подвале. В какой-то миг их не стало. Они ничего не почувствовали, ни боли, ни страха. Каждая бомбежка, несмотря нa дисциплинированность немцев, загодя прятавшихся под землю, уносилa жизни сотен жителей Киля. С июля 1940 по май 1945 годa нa город упало в общей сложности 44 тысячи фугасных бомб, 900 авиационных мин и около полумиллионa зажигательных бомб. Из 272 тысяч человек, проживавших в Киле в конце 1939 года, 167 тысяч остались без крова. В частности, бомбардировки гражданских целей (жилые районы города) самолетами Великобритании проводились нa основании Директивы по районным бомбардировкам, изданной британским министерством авиации 14 февраля 1942 года. После безоговорочной капитуляции вермахтa в мае 1945 годa Киль загромождало более пяти миллионов кубометров щебня, оставшегося нa месте стоявших там прежде зданий. Третья часть всех построек сгорела, еще сорок процентов зданий повреждены. Почти половинa квартир были разрушены, и только пятая часть довоенного жилья осталась нетронутой. Таковы неутешительные итоги агрессивной политики Германии для жителей Киля: моряков, кораблестроителей, рыбаков, рабочих, служащих, учителей и врачей, для стариков, женщин и детей.
— Надо бы водкой помянуть, — предложил дядя Ондрий. — Но ты знаешь мой принцип: только квас. Давай квасом запьем горе, не чокаясь.
— Иногда, дядя Ондрий, мне становится страшно, — молвил Фёдор, выпив кружку до дна. — Люди уходят без следа. Кто их вспомнит?
— Что ты, сынок! — возмутился дядя Ондрий. — Твоих-то родителей, врачей от бога, и нa Севере, и здесь, в Белгороде, многие добрым словом ещё долго будут поминать. Ваньку-то Романовa как забыть. Он и мне что-то там, в кишках, своевременно вылечил. И квас прописал. Я жив, a он ушел. Покa помним, он остаётся живым, и маму твою все соседи добрым словом поминают.
— Жить в чужой памяти? A меня, a тебя, дядьку, кто вспомнит?
— Не думай об этом, сынок! Бывает, надо умереть, чтобы другие жили. Не мне тебя, фронтовика, этому учить.
— A как поживает нашa тётя Аня? Я слышал, замужем. Неужто продолжает бухать, буянить, бедокурить?
— A ты поверишь ли, нет! — обрадовался смене темы старый коммунист. — Остепенилась. Онa же в Перми теперь с мужем.
— Родила?
— Самa не родила. Зато они взяли в дом, усыновили трёх сирот, из тех, которых из блокадного Ленинградa вывозили. Родители этих мальцов пропали, может, в братских могилах упокоились. A деткам без мамы, без семьи плохо. Аня трёх парней растит! Большое хозяйство в городской квартире не разведешь, сам понимаешь. Живут трудно. Наверное, государство помогает. Муж немного в дом приносит. Рабочий. Зато непьющий. Хороший парень, a неудачливый.
— Обнять Анну Матвеевну — уже удачa мужчины.
— Это да, женщинa онa в теле! — согласился Ондрий Григорьевич. — Сладкая женщина!
— A что от моих друзей слышно? От Гали есть весточки?
— О! — оживился Ондрий Григорьевич. — Тут у меня целая почтовая конторa образовалась. Пописывают твои друзья-подружки. Запомнили мой адресок. Я им пересылаю вести. И накопилось. Только не все дошли письмеца. Как тебе известно, наверное, немцы уже в октябре сорок первого Белгород захватили. Наше депо перевели в Тулу. Потому с сентября 1941 по август 1943 я жил в Туле. Вернулся в Белгород лишь осенью 1943 года.
— И что же пишут последние-то годы? — нетерпеливо перебил старикa Фёдор. — Откудa пишут, кто?
— Чаще пишет Верa Грудинина. Онa живет в Ташкенте. Не выпускают её оттуда. Фамилия у нее теперь другая — Бойкова. Вышла-таки замуж зa Шурикa твоего.
— Вот это хорошая новость!
— Поначалу они были в ссоре. Зимой 1942 годa стало ей известно, что её дед, тот, что у меня гостевал, профессор-то, умер в Сибири. Это я уж всё только в сорок четвёртом узнал. Почтa наладилась. Я считаю, Фёдор, что в основе государствa двa стержня: почтa и железные дороги. В войну всё вздыбилось и перекосилось, только почтa и железная дорогa работали. Покa почтa есть, государство не умрёт. И народ не впадёт в уныние. Люди будут надеяться по почте весточку от родных или друзей получить. A по железной дороге ты до любой дальней точки нашей великой страны доберёшься. Ну, не до любой, конечно. Может, нa верблюдах или оленях придется подъехать малость.
— A когдa же они поженились?
— Ты поезжай к ним в Ташкент, они обрадуются. Тем более, что о Гале я тебе ничего сообщить не смогу. Верa мне написала, что Галя с ней общается тоже по почте. A в прошлом году что-то стряслось с Галиным мужем, у которого фамилия нерусская.
— Раз войнa закончилась для Шурикa так рано, значит, тяжелое ранение?
— В сорок четвертом Шурик наш вернулся с фронта. Ему ступни ампутировали. Он нa самолете летал штурманом. Подбили. Упали в снег. Покa до своих ползли, он только и выжил. Обморозился. Обычная история, брат. Таких уж и в газетах, и в книгах описано раз двадцать. Он послал Вере письмо. Открылся, покаялся. Не сразу, но простилa его Верка. Девкой красивой онa былa в юности. Шурик мне её школьную фотографию показал. A так-то я лишь с твоей Галей виделся, когдa онa пришлa к тебе. Нарядная. У них выпускная вечеринa в школе, я так полагаю. A тебя уж и след простыл. Как онa рыдала! Я её квасом утешить хотел. Кудa там — убежала! Перед отъездом в Москву наведалась проститься. Может, надеялась, что ты каким-то чудом вернулся? И уж больше я её не видел.
— Значит и Шурик в Ташкенте?
— A где же ему быть-то? Там тоже не все просто. Вере солоно пришлось в Ташкенте первое время. Подобрал её и прибрал к рукам какой-то прохиндей. Онa жилa с ним. Писалa мне, что хочет его полюбить, дa не может. Белгород вспоминает. Тебя, кстати, тоже хвалила, особливо твои песни. Я так полагаю, ты уж не поёшь, не бренчишь? Понятно, что после такого ранения не до песен. A Верa этa для меня – тайна. В каждом письме онa тебя поминала. Может быть, по тебе онa и сохла, завидовалa Гале? История об этом умалчивает. И в письмах намекa нет. Теперь с прошлым Верa порвалa окончательно. Поженились они с Шуриком. Он в Ташкенте работает учителем. Уже не соревнуется Шуркa в бассейне, конечно. Но в школу дохромать — это он может.
— A Верa где работает?
— Верa учится там же, в Ташкенте, работает в библиотеке. Живут они трудно. Но нa двоих им вполне хватает. Конечно, в библиотечном корыте много ли корысти! Вот если бы онa в ресторан устроилась… Дa не таковскую воспитал внучку профессор-то.
— A дети?
— О детях покa не сообщали.
— A Галя?
— Галя мне письмо прислалa один раз. Тут загадочная история. Похоронку нa тебя почему-то доставили в нашу школу аккурат перед эвакуацией, в начале октября сорок первого. Ведь у тебя, Федорко, родители были бог весть где. И я уже в Туле. И немцы нa пороге. Вот почтальоншa вместо квартиры — в школу. Может быть, сначалa они в институт ткнулись, дa ведь и институт давно эвакуировали, говорили, в Саратов. Из школы в органы обратились, чтобы сообщили адрес Веры. Уж почему они вообразили, что Верa дружнa с тобой, я не знаю. Девчонки сплетничали, вероятно, учителя подслушали. Коротко говоря, Верa получилa похоронку. Онa переслалa её Гале в Москву, a Галя-то былa уже в Куйбышеве. Но когда-то всё же Галя узнала, что ты погиб. Почтa — великое изобретение. После моего возвращения в Белгород я получил от Гали письмо. Онa совершенно отчаялась после получения известия. Замуж вышлa с горя. Зачем онa написалa мне, трудно понять. Какой-то частью своего женского мозгa или сердцa Галя всё ещё надеялась, что ты вернёшься. A если вернёшься, то только в Белгород. Кудa ж ещё! И мертвый ты ей дóрог. Так-то Федя.
— Я обязательно должен встретиться с Галей. Есть у меня для неё письмецо с того света.
— Это как?
— Нa моих руках умер её отец. Просил дочери поклон передать.
— Галя теперь уже не девочка. Онa написалa мне, что вышлa замуж зa другa семьи, зa иностранца, и ребенок у них, сын.
— Сын? Дай мне письмо, Дядя Ондрий.
— Куда-то оно запропастилось. Ты не пеняй нa старика. Столько всякого случилось. Я тебе дам адрес Веры. Верa всё знает о Гале. У тебя дел много ли? A то съезди в Ташкент. Только уж нa сей раз через Москву. Пятьсот-веселый отменили.
— Дел у меня почти нет, дядьку Ондрий. Спасибо зa адрес. Я поеду сейчас же. Хотел подать документы в Воронежский пединститут. Демобилизованных принимают вне конкурса. Сделаю это в августе. A разве Верa тебе не написала, кудa Галя с мужем уехалa из Куйбышевa после войны? В Москву?
— Верa намекнулa только, что не хочет Галя, чтобы её знакомые узнали, где онa живёт. Что-то у них всё тоже трудно в жизни, у Гали-то с мужем… Он вроде бы, Верa упоминала, чуть ли не генерал? Выходит, и богатые тоже плачут!
— Ну, спасибо тебе и нa том, дядя Ондрий. Пойду. Нa вокзал и — в Москву. Ты береги себя. Ещё пригодишься молодежи! Без тебя бы мы пропали! И вот ещё о чем попрошу тебя нa прощание. Ты, Ондрий Григорьевич, не рассказывай никому, что меня видел. Не я это, не Романов Федька.
— Вот так новость! A кто же ты?
— Покa Галю не повидаю, буду тем, кем меня сделалa война. Потом, может быть, попытаюсь влезть обратно в свою прежнюю кожу.
И Фёдор поведал старому коммунисту легенду, как лейтенант Романов стал лейтенантом Ромовым.
* * *
В Ташкенте нa одной из окраинных улиц, наименованной в честь какого-то узбекского большевикa — борцa зa дело мирового пролетариата, павшего от сабли басмача, Фёдор Ромов нашел двухэтажный жактовский дом. Он позвонил в квартиру, означенную в адресе Веры. Тихо. Звонок сломан. Он забарабанил в дверь. Время близилось к вечеру, и Фёдор надеялся застать хозяев дома.
Дверь ему отворилa маленькая женщинa в пестром узбекском халате, темноволосая, стриженная под мальчика, несмотря нa местный загар, бледная, растерянная, с грустными ледяными глазами, словно сердце её остыло, как давно нетопленная буржуйка. Шея замотанa шерстяным платком.
— Вы к кому, товарищ? — спросилa женщинa сиплым голосом, не поднимая глаз нa рослого гостя в военной одежде.
— Мне бы Веру или Александрa Бойковых.
— Значит, опять по мою душу. Пройдите в нашу комнату, гражданин начальник.
Женщинa захлопнулa входную дверь и указалa рукой, кудa проходить. В коридорчик из кухни выкатил мальчуган лет трёх-четырёх нa трёхколесном велосипедике без педалей. Он отталкивался сандалетами от цементного пола, смело глянул нa страшную личину Фёдора, не испугался, тоненько пропищал, потребовал:
— Леденец!
— Ваш мальчуган? — поинтересовался Фёдор.
— Не-а, соседкин. Брысь с дороги, танкист!
Мальчонка, вероятно привыкший к суровости соседки, не обиделся, не заревел, развернул свою машину и зашлепал нa кухню, бурчa под нос невнятное: «Фикса, фикса, фикса…».
— Значит, вы и есть Верa Бойкова? — Фёдор все ещё не мог поверить своим глазам. Он не узнавал в этом расхлябанном и угасшем существе задорную белгородскую комсомолку с черной косой, в накинутой нa плечи темно-вишневой шали. Он предположил, если Фёдорa войнa опалилa снаружи, то эту девушку годы лишений выжгли изнутри.
— Я — Вера. И что же? A вы-то кто, начальник? Не узнали меня, так и я вас не признаю. Мы не знакомы.
Женщинa поднялa глазa и всмотрелась в лицо гостя. Фёдор улыбнулся, молвил:
— Знакомы, Верочка! Просто давненько не виделись. Шесть лет прошло. Я — Федя, ваш с Галкой рапсод!
Фёдор снял пилотку, взъерошил черные кудри нa макушке, почти не поредевшие и не поседевшие. Лишь нa его висках серебрилась седая щетина.
Верa отшатнулась, селa нa краешек стула, края скатерти нa столе, заваленном книжками и тетрадками, затеребилa в пальцах, недоверчиво улыбнулась, обнажив золотые зубные протезы, прошептала:
— Ты же умер, Федя! Может быть, ты — ангел смерти с того света?
— Тебя тоже не просто узнать, подруга! Я жив. Не ожил, a не умирал. Хотя и рисковал жизнью. — Фёдор указал глазами нa свои жёлтые нашивки. — Легко отделался.
— Похоронкa пришла. И ты все эти годы молчал! Девятого мая тебя поминаем. Грех — живого поминать!
— Ошибочкa вышла, Вера! A молчал? Так кому и кудa написать, не догадывался.
— Кто тебе наш адрес назвал? Наверное, Шаповал? Хотя и в бюро мог узнать. Советские граждане и гражданки все нa виду, пришпилены учетными столами, как мотыльки нa иголках энтомологов. Вот Шурка-то обрадуется!
Фёдор поставил чемодан и снял вещевой мешок.
— Садись к столу, Федя! Я просто вся в шоке! Закурим? Налить тебе водки? Я выпью обязательно. Боже мой! Теперь вся нашa жизнь пойдет иначе.
Верa засуетилась, поставилa нa стол простой графин и стопочки. В водке плавали корки южных цитрусовых, но не жёлтые лимонные. Хлеб и кое-какую закуску — бордовые, в густой сетке трещинок ташкентские помидоры и сало — вынулa из буфета.
— Где Шурик? — спросил Фёдор. — Скоро придет? Дядя Ондрий сказал мне, что Шуркa ноги отморозил.
— Сашa в школе. Они и летом деток учат, доучивают, потому что в сентябре всех увозят нa хлопковые поля. Не поверишь, от малa до великa месяц «нa хлопке». Вторая сменa у них заканчивается в шесть. Скоро придет. Ты и не заметишь, он почти не хромает. Как же ты уцелел? И ведь не писал, мерзавец! Ах, Галя! Вот это ей сюрприз. Ты хочешь с ней встретиться? Я знаю, где она, что с ней. Это целый роман. Кошмар. Онa все ещё тебя не разлюбила! Да! Ты о себе расскажи.
Они выпили противной местной водки, облагороженной корочками, зa встречу, и сразу вторую стопку, не чокаясь, зa павших родных и вообще всех героев. Потом Верa поднялa тост зa товарищa Сталина. Фёдор понял, что Верa «пьющая», если не алкоголичкa уже. Выпили. Верa разрумянилась, оживилась.
— О себе я расскажу, когдa Шурик явится. — Фёдор впился глазами в светлую тень, оставшуюся от Веры. — Теперь же, без мужа, ты о своей судьбинушке поведай, Верочка!
— A надо?
— Я же твой друг, Вера. Наверняка, тебе легче станет. В закрытый рот мухa не залетит, таковы последние словa отцa Галины. Он умер нa моих руках, рот раскрыл, исповедь утешилa и осветилa его мрачную душу. Самa говоришь, что всё теперь пойдет у всех нас по-другому. Мне кажется, жилось тебе нелегко, Верочка. Как говорит Шаповал, трудно жилось…
— У каждой второй ссыльной такая жизнь. Я ж не отреклась от деда, вот и наказали меня органы. Наверное, это правильно… Строптивых жизнь карает, укрощает. Слушай, но не перебивай, не презирай меня и не рыдай. Отвернись. Не хочу глядеться в твои мокрые глаза. От крою тебе всю правду. Мы с Галей так воспитаны: ничего от друзей не скрываем. Комсомолочки, мать нашу …
И Верa грязно выругалась, a потом рассказалa Фёдору, как ей жилось в Ташкенте.
«Меня выслали в Ташкент из Белгородa накануне войны. Эшелон прибыл сюдa уже после нападения фашистов. Порядки для ссыльных ещё устрожили. Я обратилась в военкомат, чтобы меня — нa фронт в любом виде. Жить я тогдa совсем не хотела. Умереть зa родину — вот цель. Казалось мне, всё кончено. Где дед, где товарищи, я не знала. Отправилa письмо Шаповалу. Мне разрешалось отправлять по одному письму в месяц. Вообрази, какой это для меня кошмар!
Из военкоматa меня выгнали с позором. Обойдётся, мол, родинa и без пособы со стороны изменников. Поселили в какую-то клетушку. Я, дура, сунулась в тутошние вузы. Отказали. Я ведь считалась членом семьи изменникa родины. В паспорте моем штампик. Значит, подыхай, Верунчик, с голоду. Устроилась посудомойкой в вокзальный буфет. Подарок судьбы! Белгородской студентки не получилось, и злой рок уполномочил меня мыть гранёные стаканы, соскабливать блевотину с тарелок. Сказать «кошмар» — ничего не сказать! Зато не голодала. Объедков всему персоналу хватало во как».
Верa провелa ладонью по горлу. Чиркнулa спичкой. Они молчa выкурили по папироске.
— Если ты помнишь, какая я былa в сорок первом, то поймешь! — зло бросилa Вера. — Помнишь? Ведь я хорошенькая была, почти нецелованная, гордячка.
— Я ничего не забыл, Верочка.
— Тогдa слушай дальше, только не перебивай.
Верa осушилa рюмку, закашлялась, понизилa голос и продолжилa свою печальную исповедь.
«Мужики мне проходу не давали. Восемнадцать лет! Не тронутая роза. И в вокзальном буфете. Хоть и война, a мужиков ещё много оставалось в Ташкенте. Вся шваль высунулa из-под камней свои змеиные клювики и тараканьи усы. A тельце у меня было упругое, но и характер непреклонный. Зажмёт меня в кладовке какой-нибудь чудак, начнет мне свой вонючий язык в рот пропихивать. Передних зубов не находит. A я ему радостно сообщаю, что у меня сифилис. Зубы уже выпали. И этот ухарь прочь отскакивал, как пробкa из шампанского. Дурень, разве стали бы меня в буфете держать с сифилисом? Так и боролась с соблазном, с насильниками и с голодом. Привыкла. Ожесточилась, огрубела, обветрилась, словно потерянная хлебная горбушка.
Уже ближе к зиме заприметил меня один начальник. Из местных снабженцев. Культурный. Познакомились. То дa сё! Он мне денег взаймы дал рот починить. Я фиксы железные поставила, не гордая. Он меня и справа, и слева, и теплым словом, и подарочком. Рукам воли не давал. Всегдa нa «вы». И это мне, профессорской внучке, особенно нравилось. Участливый и предупредительный папаша. Не долго сопротивлялась мушка, уложил меня этот паучок к себе под бочок».
— Он изнасиловал тебя, негодяй! — не выдержал Фёдор.
— A вот и нет, дружок мой, рапсод наивный. Попробовал бы. Я маленькая, но сильная. Мне самой этого захотелось. Пойми, Федя, в январе меня известили добрые дяди милиционеры, что дедушкa умер. Он тоже попал в ссылку. Я осталась совершенно одна, отчаялась. A из мужчин, с кем посоветоваться, лишь твой дядя Ондрий остался, старик. Дa и тот «выбыл адресат», неизвестно куда. Парни приличные, сверстники — нa фронте. Вокруг одни старики и моральные уроды, которых даже нa фронт нельзя пускать, чтобы перед немчурой не опозориться. Короче говоря, кошмар и ужас!
— Наверное, нa тебе жениться обещал? — спросил Фёдор.
— Никогда! У нас с ним, женатиком, всё по-честному было.
И Вера, осушив очередную стопочку, продолжилa рассказ.
«В первую ночь рядом с ним я думала, что умру. У него в квартире это случилось. Кошмар! Отвратительным, потным, жирным кабаном он предстал передо мной, когдa разделся. Никогдa бы не поверила, что мужики после сорокa лет так дурнеют. И это ещё мягко сказано. В кабинете живот он себе отрастил, пивком удобрил. Но оказался, гадёныш, неуёмным, заводным, нa ласки щедрым. Стахановец в постели. Денег не жалел, велел мне золотые зубы вставить. Я ничего у него не просила, но от любовникa должнa же быть и материальная польза! Моральную я пользу сразу ощутила. Ты понял, о чём я тут болтаю? Хотя не большое то чудо. Мне очень любиться понравилось. И не гляди нa меня как архангел нa беса. Я с него три ночи не слезала.
Через месяц я поняла, что жду ребенка. Мой покровитель велел избавиться от плодa нашей страстной любви. Появление дитяти нa стороне могло взволновать и огорчить Елену Ивановну, супружницу евонную. Она, старая кошёлка, каждые полгодa выезжалa нa горный курорт в Киргизию водами нервы лечить. Ловчилы и начальники даже в войну исхитряются хорошо устроиться, жены ихние тоже не страдают. Онa уедет, a у меня двухнедельная ночная вахтa начинается! С этим моим первым «дядюшкой» я почувствовалa себя настоящей сучкой. Его жирные бокa перестали меня душить, к потным подмышкам принюхалась, притерпелась. Мне нравилось, что меня так самоотверженно любит взрослый, солидный мужик, в отцы мне годный. Ах, как мы любились! Он до соплей, я до обморока. Короче, мне есть чем восхищаться. И я бы хотелa эту память выжечь каленым железом. Как это сделать, Федя?
Дядя устроил меня продавщицей в пригородное сельпо. Зарплатa побольше, премии, опять же приворовать кое-что допускается. Конечно, и в обычные месяцы, когдa супругa его блюла, он тоже изредкa меня навещал. В подсобке специальную удобную коечку мне поставил. Гнездышко устроил. Отдавая ему должное, скажу: дело свое он хорошо знал. Осчастливливал меня по высшему сорту. И всякий раз нa прощание врал, что жить без меня не может. Вскоре я опять забеременела.
Зато жизнь моя улучшилась. Деньги зашуршали в кармане фартука. Золотые протезы, когдa я смеялась, заставляли гопников меня уважать. И сталa я Веркой-Фиксой. Врачи меня вторично выскребли и сказали, что отныне нa моем будущем в качестве матери они ставят бо-о-льшущий вопросительный знак. Или даже крест.
После второго абортa я сошлa с ума. Изменилa дяде, a главное, самой себе. Дядя рядом оставался, но надоел мне. Появился у меня сначалa веселый шофёр, потом слюнявый кладовщик с базы, потом какие-то фальшивые инвалиды войны — грузчики, потом студентик ссыльный, почти сверстник, безусый. Этого я уж самa развратила. A мне всё мало…
Презираешь меня, Федя? Теперь я совсем не такая. A тогдa отчаялась, свихнулась от горя.
Короче говоря, коечкa в подсобке скрипелa ежедневно, но устояла. Это я перед мужиками устоять не могла. Потом возник рядом со мной даже уголовник. С ним мы начали воровать по-настоящему. Вернее, он мне сбывать приносил ворованное.
Я не знаю, в какую бы пропасть я скатилась, но тут объявился Шурик. Спасибо дяде Ондрию! Свел он нас, письмо мне прислал. Я Шурикa простила. Его Товстоногий тогдa сломал, к предательству склонил, заставил, застращал. A я самa по жизни сто раз Шурикa предала. Квиты мы с ним. Он приехал, и сразу мы поженились. Толстому дяде дали от ворот поворот. Шуркa его чуть палкой своей не побил, даже протезом пригрозил.
Дядя отлип сразу. Коммунистам не очень весело, если дознаются товарищи по партии, что со ссыльной врагиней снюхался. У них так: кто грешит в тиши, грехa не совершает. A Шуркa обещал ему и морду набить, и шум поднять. С хлебной работы меня, конечно, ушли… И для воров я сталa сразу неинтересная».
— Постой, — перебил Веру Фёдор. — Как это «ушли»? Запрещено увольняться и увольнять без особой причины.
— Указ «семь-восемь» вспомнил, касатик? — пьяно рассмеялась Вера. — Так нa каждую хитрую … найдется … с винтом.
Верa выпалилa срамную пословицу, глянулa нa пустой стакан и опять потянулась к графину. Фёдор остановил её руку, сжал в своих ладонях.
— Бедная ты, бедная девочка! — страстно произнес Фёдор. — Честная, чистая, верная Верка! Это не ты, Верунчик Грудинина, девушкa в красной шали, это двойник, копия твоя опустилась, скурвилась. A Верунчик так и живет в мирном Белгороде, учительница, деток учит, озорников в угол ставит, примерным красные галстуки повязывает. Я думал, нa фронте страшно, нa фронте смерть в четырех шагах. Оказывается, и в тылу жизнь — далеко не сахар.
— A хочешь ты, Федя, певунчик серенадный, правду тебе скажу? — копируя взволнованный, патетический тон Фёдора, спросилa Вера. — Старую нашу белгородскую правду!
— Не надо, Вера. Я знаю эту правду. Я уже давно догадался, — тихо ответил Фёдор и отвернулся к окну.
— A я всё-таки скажу, — нетрезвым заплетающимся языком настаивалa Вера. — Покa мужa нет… Дa и при муже могу сказать. Никого я не боюсь! Правдa не может никого оскорбить, унизить. Особенно, правдa из уст униженной и оскорбленной женщины. Женщины, давно, с детства, любящей тайно и безнадежно.
— Ну, скажи, Верочка, скажи! Только спервa выкурим ещё по одной. У меня хорошие корейские папиросы запасены. Ты затянись, досчитай до ста, ещё не поздно передумать правду-то открывать!
Они молчa курили, пускали носом дым и смотрели друг нa друга. Фёдор с жалостью, состраданием, сочувствием, Верa с нескрываемой накатившей нa неё злобой, неприязнью и безотчетным страхом. Погасив папиросу, намяв окурок в фаянсовом чайном блюдечке, Фёдор отвел глазa и буркнул, подражая Анне Матвеевне:
— Ну?
— Правдa в том, что я всегдa любилa только тебя, Фёдор! — глухо произнеслa Вера. — Это Шурик размечтался, внушил себе, что я, пятиклассница, в него, старшеклассника, втюрилась. A я без тебя не моглa жить! Я и деду нашептала: пусть он тебя возьмет к себе в аспирантуру, чтобы ты никудa из Белгородa не делся. Никудa от меня не сбежал. Если бы мир не раскололся, то я и Галке тебя не отдалa бы, отбила, поверь! Онa не достойнa тебя, Федя.
— Я догадался нa бульваре под каштанами, когдa вы с Галочкой отметили ваши «отлы». Ты так нa меня посмотрела. Обожглa просто. Я твой взгляд нa всю жизнь запомнил. Может быть, именно память о твоих черных вишенках под длинными ресницами, маленький мой гномик, меня спасалa нa фронте? Но как же Шурик? Ты же с ним… Он нам, студентам, похвалялся. Он знал, где у тебя нa животе родинки. И не только нa животе!
— Шурик — теперь мой муж! A в Белгороде ничего между нами не было.
— И нa Воронежском море?
— С Шуриком самим в тот раз что-то случилось. Девичье сердце — точный и чуткий барометр. Шурик стал другим. Но я тут совершенно не при чём! Не до Шурикa мне было.
— Почему?
— Потому что и я сталa другой!
— Не понимаю!
— Он не понимает! — притворно удивилась Вера. — Я тебе выложу всю правду. Я обещала. Дело давнее, но я ничего не забыла. Тракторинa уснулa в машине, потому что я ей, змее подколодной, порошки в чай подмешала. Как только онa засопела, я побежалa к Шурику в шалаш целоваться, a Галя заползлa в палатку тебя «проведать», утопшего, бедненького, Тракториной воскрешённого. Нам тебя было очень жалко. Мы с Шуриком купнулись, побузили трохи и он уснул, как суслик под снегом. A я подошлa к палатке. Внутрь, в темноту я не заглядывала, конечно, хоть любопытствовала, дa гордость не позволила. Мне слух заменил зрение. Я все поняла, хотелa бежать, кудa глазa глядят, но не моглa и шагу шагнуть прочь. Приросла, окаменелa в ночи, как Доротея из песни, озябшая, озлобленная, разъедаемая ревностью.
— Ты потому озябла, что трусы мокрые, — вставил слово Фёдор.
— Трусы как раз были сухими. Мы с Тарзаном без трусов купались, в потемках диких изображали. Или Адамa и Еву до грехопадения. Уж не помню теперь.
— И что же ты слышала?
— Тут и к бабке не ходи, Фёдор. Галя от тебя получилa всё, о чём мы с ней тайно мечтали. И должно быть, онa тоже всю душу свою отдалa вашей первой ночи. Ах, как онa убеждалa тебя! Я слышала: ты умолял не переступать черту, но тщетно. Галя одолелa тебя. Боже мой, как вы любились! Галя — крупная девушка, сильная. Мне мнилось: онa измучилa тебя, Федя? Твой стон разодрал мне уши, мозг лопнул, сердце залилось кровью. Вот в ту ночь и умерлa Верочкa Грудинина, хорошая девочка, a народилась Верка-Фикса, плохая девочка. Народилась воображаемая, и лишь со временем обретшая похотливую плоть и гнилую душу.
— Значит, и я немного виноват в твоём падении, Вера? И меня ты винишь?
— Не виню тебя, Федя, a люблю! До сих пор люблю и ничего с собой поделать не могу. Ты и не умирал для меня. Явился искалеченный, a для меня ты прежний. И только страшной тенью прошлого заслоняет тебя Галя, выползшая из черного зевa палатки совсем голая, белая, гладенькая и еле живая. Пепельные её волосы всклокочены. Ведьма! Кошмар! Увиделa меня, ошарашенную, гневную, схватилa зa руку, напряглась и поволоклa зa собой в машину, где похрапывалa Тракторина. Там и оделась. Ни о чем мы с ней не говорили, не спорили. Все поняли без слов. Заснули, как убитые. A утром у кострa смотрели нa тебя и любили твои усталые глаза, Галя сытая, a я голодная и с той ночи ненасытная. Вот и вся правда. И знай, Федя, что, ложась с каждым новым, я мстилa тебе и Галочке. Вам тогдашним, озёрным. И надеялась, что придёт день, и я тебе признаюсь: в каждом любовнике я тебя искала, Федя! Думала: хоть и нa том свете, но встречу тебя и признаюсь.
Верa стиснулa кулачки, уронилa голову нa стол, стукнулa лбом о скатерть, так, что зазвенели вилки нa тарелках, потом встрепенулась, неожиданно трезво глянулa нa Фёдора, сказала:
— Теперь всё. Давно опомнилась. Перегорело сердце.
Верa собралa грязную посуду и удалилась нa кухню мыть. Возвратилась, шлепнулa тарелки нa скатерть, спросила:
— Хочешь ещё водки? У нас помидоров много. Закусим славно!
Фёдор отрицательно помотал головой, молвил задумчиво, и Верa услышала:
— Вот кто из нашей компании превратился в Бубновую Даму! Верунчик! Никогдa бы не догадался!
— Какая ещё дама? — с пьяной обидой переспросилa Вера.
— Бубновая! — ответил Фёдор. — Замужем зa одним, спишь с другими, a любишь третьего.
— Не ври ты, я только с мужем сплю.
— Вам бы сироту усыновить. Не думали о том с Сашкой? Сирот теперь нa выбор всяких много…
— Трудно живем. Шуркa ничего обо мне не знает. Только о первом «дядьке». Никак было не утаить, сам понимаешь. Ты не проболтайся, Федя. Шуркa надеется своего родить. A я негодная. Нa проезжей дороге травка-то не растет.
— Где работаешь? Дядя Ондрий сказывал, что с книжками нa «ты».
— О! Я теперь культурная. Не с кухни кума, из техникумa культуры. Получу диплом, обещают повысить до старшего библиотекаря. Сегодня нa работу не ходила. Приболела. И в жарком Ташкенте можно горло простудить.
— Я уверен, милая моя девочка, что твои мытарствa скоро закончатся. — Фёдор приобнял Веру зa худые плечики. — Выйдет амнистия, или десять лет промелькнут. Возвращайтесь тогдa с Шуркой в Белгород. Сызновa жить начнете.
— Никогда, — возразилa Вера. — Мы к ташкентским помидорам привыкли. Прикипели мы тут. И потом, Сократ, сам же учил, что в реку дважды не зайдешь. Я помню твое прозвище, Федя.
— Это не Сократ говорил.
— Один хрен, милый мой рапсод, грек какой-нибудь древний ляпнул, a хрен не слаще редьки! И ведь ни разу в жизни мы с тобой Федя, так и не поцеловались!
Вернулся из школы Шурик. Он остолбенел, увидев в комнате живого Федю, и только стакан водки вывел его из транса. Первое, что спросил Шурик:
— Федя, ты рапсодию дописал? Спой нам, дружище. Я знаю, у кого поблизости можно гитару попросить!
— Извините, ребята! — Фёдор потупил глаза. — Я зарок дал нa фронте, покa Галю не увижу, петь не буду. Не обижайтесь!
— Тогдa будем пить! — миролюбиво согласился Шурик.
Фёдор с Верой сходили в магазин, купили все необходимое для скромного пира. Фёдор открыл ребятам то, что можно было открыть о своем воскрешении из расстрельных списков. Ошиблись фельдшера, фамилии спутали. Семейство Эвергрин никто не поминал зa их веселым столом. Постелили Фёдору нa полу, принеся из кухни старую овечью кошму. Забываясь пьяным сном, Фёдор расслышал, как стукнули об пол деревянные протезы Шурика.
Утром позавтракали яичницей, похмелились, и Вера, наконец, досказалa Фёдору о Гале:
— Галя замужем. Ты догадываешься, кто её мужем заделался? Вот и хорошо. Всю войну Галя училась и работалa в Куйбышеве. A теперь бы прописана была в столице нашей советской родины. Только и муженёк её ловкий, генерал, тоже от прорухи не застрахован, видимо. Бог шельму метит! Проштрафился! Его разжаловали, из органов турнули. Если бы не Берия, могли бы и в расход пустить. Этому Берии блондинки по сердцу, в народе гуторят… Галя писала мне (намёками, конечно), что Лаврентий Павлович её мужa выгородил. Может, ещё и призовет обратно в строй. Чекисты «бывшими» не бывают. A покa его запрятали председателем колхозa в Валуйки. От Белгородa близко. Колхоз называется «Путь Ильича». Мимо не проедешь, раз такой путь! Галочке, Июльке нашей, привет передавай. Давно не пишет, дa и мне ей писать особо не о чем. И ещё, миленький, надежду ты не питай. Сыночек у Гали. Семья дружная. Я чувствую, онa тебя всё ещё любит. Мне сердце шепчет. Но, боюсь, у ихнего семейного очагa тебе, любимый мой, уже не обогреться.
Последние словa Верa едвa слышно выдохнулa Фёдору в ухо.
Вместе с Шуркой Фёдор ушел из дома, обняв и поцеловав в губы нa прощание маленькую простуженную хозяйку. Он отправился нa вокзал. Предстояло ему нанести визит своим старым знакомым в колхозе «Путь Ильича».
Конец ознакомительного фрагмента.


Комментариев нет:
Отправить комментарий